— Я буду показывать тебе доказательства одно за другим, — сказал однажды Роберт. — Есть один важный парень из «Аль-Каиды», который говорит, что ты вовлечен.
— Полагаю, вам не нужно меня спрашивать о чем-либо, если у вас есть свидетель. Просто отведите меня в суд и уничтожьте меня, — сказал я. — Согласно вашему свидетелю, что я сделал?
— Он сказал, что ты — часть заговора.
Я уже очень устал от слов «Большой заговор против Соединенных Штатов». Сколько бы я с ним ни спорил, Роберт не давал мне ни за что зацепиться.
Что насчет Тома из нью-йоркской полиции, он не особо любил спорить.
— Если правительство считает, что ты причастен к чему-то, они отправят тебя в Ирак или обратно в Афганистан, — сказал он[45].
— Так что, если вы будете пытать меня, я расскажу вам все?
— Нет, смотри. Если мама спрашивает ребенка, сделал ли он что-то плохое, он может соврать. Но, если она ударит его, он во всем сознается, — ответил Том.
Мне нечего было ответить на эту аналогию. В общем, тем «важным парнем из «Аль-Каиды» оказался Рамзи бен аль-Схиб. Они сказали, что Рамзи сказал, будто я помог ему добраться до Чечни с двумя другими парнями, которые впоследствии оказались среди угонщиков самолетов, но я этого не делал. Хоть я и видел его один или два раза в Германии, я даже не знал, как его зовут. Если бы я и помог им добраться до Чечни, это не было бы преступлением. Но я не совершал и этого.
К тому времени я знал о всех пытках, которым подвергся Рамзи бен аль-Схиб после ареста в Карачи. Свидетели, которых также задержали вместе с ним, сказали: «Мы думали, что он мертв. Мы слышали его плач и крики день и ночь, пока его не забрали от нас». По лагерю ходили слухи, что он умер от пыток. Пытки от надзирателей были обычным делом и исполнялись профессионально. Я слышал много рассказов об этом от заключенных, которые даже не знали друг друга, так что это точно была правда. И, как вы позже увидите, я подвергся пыткам в Гуантанамо так же, как и многие другие заключенные. Да вознаградит нас всех Аллах.
— Я не верю в пытки, — сказал Роберт.
Я не рассказал ему, что знаю о том, что Рамзи пытали. Но то, что правительство отправило меня, Мамдуха Хабиба и Мохаммеда Саад Икбала в другую страну под стражу с применением пыток, означало, что правительство верит в пытки. То, во что верит Роберт, не имело особого значения по сравнению с правосудием США во времена войны[46].
Что касается Тома, ему нужно было получить из меня информацию как можно скорее, используя классические полицейские методы. Однажды он предложил мне еду из Макдональдса, но я отказал, потому что не хотел быть ему должным.
— Военные пытаются перевести тебя в очень плохое место, а мы не хотим этого допустить! — предупредил он меня.
— Дайте им сделать это. Я привыкну. Вы держите меня в тюрьме независимо от того, сотрудничаю я с вами или нет. Так почему я должен помогать вам? — сказал я, еще не зная, что американцы используют пытки, чтобы упростить допросы. Я устал от того, что каждый день меня допрашивают. Моя спина была явно настроена против меня. Я даже просил медицинскую помощь.
— Вам нельзя сидеть так долго, — сказала военная девушка-терапевт.
— Пожалуйста, скажите это моим следователям, потому что они заставляют меня сидеть часами каждый день.
— Я напишу им об этом, но не уверена, что это поможет, — ответила она.
Это не помогло. Напротив, в феврале 2003 года Том умыл руки[47].
— Я собираюсь покинуть тебя, но если ты готов поговорить о своих телефонных разговорах, дай мне знать, и я вернусь, — сказал он.
— Уверяю вас, я не буду говорить о чем-либо до тех пор, пока вы не ответите на мой вопрос: «Почему я здесь?».
РАНЕЕ
Мавританский анекдот рассказывает о человеке, который боялся петухов. Каждый раз, когда он видел петуха, он чуть не сходил с ума.
— Почему вы так боитесь петухов? — спрашивает его психиатр.
— Петух думает, что я зерно.
— Вы не зерно. Вы очень большой человек. Никто не может перепутать вас с маленьким зернышком, — говорит психиатр.
— Я знаю об этом, доктор. Но петух не знает. Ваша задача — пойти и убедить его, что я не зерно.
Этот человек так и не вылечился, потому что разговаривать с петухами невозможно. Конец.
Годами я пытался убедить правительство США, что я не зерно.
