Следователь и американец дождались, пока самолет взлетит. Я не обращал внимания на разговор пилота и инспектора, но в какой-то момент услышал, что она говорит, что лететь нам всего 300 миль, и это займет от 45 минут до часа в зависимости от направления ветра. Звучало как что-то из средневековой навигации. Инспектор пытался поговорить со мной, но нам не о чем было разговаривать; как по мне, все уже было сделано и сказано. Я понимал, что ему нечего сказать, чтобы помочь мне, так почему я должен общаться с ним?
Я ненавижу летать в маленьких самолетах, потому что их очень сильно трясет, и мне всегда кажется, что ветер их просто сдует. Но в этот раз было по-другому. Мне не было страшно. На самом деле я хотел, чтобы самолет разбился, а я остался единственным выжившим. Я знал бы, куда мне идти, ведь это была моя страна, я здесь родился, и кто угодно обеспечил бы меня едой и ночлегом. Я тонул в своих мечтах, но самолет не разбился. Напротив, он становился все ближе и ближе к пункту назначения. Ветер помогал ему. Я думал о своих невинных братьях, которых, как и раньше, переправляют сейчас в незнакомые места и страны, и я чувствовал себя спокойнее, потому что мне было не так одиноко. Меня поддерживали мысли о других людях, которых незаслуженно обвиняют. Я слышал много историй о том, что моих братьев бросают туда-сюда как футбольный мяч, просто потому, что они однажды побывали в Афганистане, Боснии или Чечне. Это так несправедливо! За тысячи миль от них я чувствовал теплое дыхание этих самых несправедливо обвиненных. Всю дорогу я читал про себя Коран, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг.
Моя компания, кажется, хорошо проводила время, оценивая погоду и наслаждаясь видами пляжа, вдоль которого мы все время летели. Не думаю, что в самолете были какие-то навигационные системы, потому что пилот все время держалась на небольшой высоте, чтобы ориентироваться по пляжу. В окно я видел покрытые песком маленькие деревни Нуакшота, такие же унылые, как и перспективы жизни в них. Определенно за день до этого там была песчаная буря, люди только начали потихоньку выходить на улицы. Пригороды Нуакшота выглядели еще более жалко, чем обычно. Бедный грязный город с переполненными улицами и без каких-либо намеков на цивилизацию. Это было похоже на гетто Кебба, которое я знал, только хуже. Самолет летел так низко, что я мог различить людей в толпе, где каждый, казалось, не знал, куда идти и что делать.
Уже очень давно я не видел свою родину. В последний раз это было в августе 1993 года. И вот я возвращаюсь, но уже как подозреваемый в террористической деятельности, которого отправят в какую-нибудь секретную тюрьму. Я хотел закричать своим людям: «Я здесь! Я не преступник! Я невиновный! Я такой же, как и вы!» Но мой голос будто что-то сдавливало, как в кошмарном сне. На самом деле я не видел ничего знакомого в городе, он слишком сильно изменился.
Наконец я осознал, что самолет не собирается разбиваться, и я не смогу поговорить со своим народом. Удивительно, как тяжело человеку принимать безвыходность своего положения. Ключ к выживанию в любой ситуации — осознание того, что ты находишься в ней. Хотел я того или нет, меня везли к людям, которых я совершенно не хотел видеть.
— Можете оказать мне услугу? — спросил я инспектора.
— Конечно!
— Я бы хотел, чтобы вы сообщили моим родственникам, что я на родине.
— Хорошо. Есть номер телефона?
— Да.
Инспектор, вопреки моим ожиданиям, действительно позвонил моей семье и рассказал о моей ситуации. Более того, сенегальцы официально объявили в прессе, что меня передали на родину. И мавританцам, и американцам это сильно не понравилось.
— Что ты рассказал инспектору? — спросил меня позже ДСР Мавритании, Directeur de la Surete de l'Etat[48].
— Ничего.
— Ты лжешь. Ты попросил его позвонить семье.
Не нужно быть Дэвидом Копперфилдом, чтобы понять, что телефонный разговор записывался.
Передача произошла быстро. Самолет остановился у дверей аэропорта, где нас ждали двое мужчин. Мавританский инспектор и здоровый чернокожий парень, которого позвали, скорее всего, на всякий экстренный случай.
— Где шеф полиции аэропорта? — поинтересовался инспектор, посмотрев на своего черного коллегу.
Я знал этого шефа полиции, он однажды был в Германии, я тогда обеспечил его жильем и помог купить «мерседес-бенц». Я надеялся, что он покажется, увидит меня и замолвит словечко. Но он так и не пришел. И к тому же он не смог бы помочь мне. Разведка Мавритании имеет самую большую власть в стране. Я чувствовал, будто тону, и пытался ухватиться за любую ниточку.
— Вас отправят в отель, где вы проведете остаток ночи, — сказал инспектор своим гостям.
— Как ты? — спросил он фальшиво, смотря на меня.
— Я в порядке.
— Это все, что у него есть? — спросил он.
— Да, это все.
Я смотрел, как все мои вещи передают из рук в руки так, будто я уже умер.
— Пойдем! — сказал мне инспектор.
