Чтобы узнать, сколько пыток может выдержать заключенный, специальный отряд ЕОГ пользовался медицинской помощью. Меня отправили к врачу, офицеру ВМС. Я бы описал его как достойного и гуманного человека[93].
— Вы собираетесь снимать с него цепи? Я не осматриваю людей с этим дерьмом на них, — сказал он сопровождающей команде «Гольф». — У этого джентльмена достаточно серьезные проблемы с седалищным нервом, — отметил он затем.
— Я не могу больше терпеть условия, в которых меня держат, — рассказал ему я. — Мне не дают обезболивающее и лекарства, которые мне необходимы, что удержаться на плаву.
Следователи устраивали допросы так, чтобы они совпадали со временем, когда я должен принимать лекарства. Мне выписали два препарата: таблетки для ослабления боли в седалищном нерве и ensure для компенсации потерянного веса, от которого я страдал с самого первого моего задержания. Обычно я принимал лекарства между четырьмя и пятью часами, поэтому следователи забирали меня так, чтобы в это время я точно был с ними и не принял лекарства. Хотя какой смысл давать мне обезболивающее, если следователи работают над тем, чтобы повредить мне спину, или плохо меня кормить, а потом позволить мне набрать вес?
— Я не так много могу сделать. Я могу написать рекомендацию, но решение остается за другими людьми. Ваш случай очень тяжелый! — сказал он мне.
Я вышел из больницы с небольшой надеждой, но мое положение только ухудшилось.
— Слушайте, врач сказал, что у меня высокое давление. Это очень серьезно, вы ведь знаете, что раньше я страдал от гипотонии, — сказал я штаб-сержанту Мэри, когда она забрала меня для допроса в следующий раз.
— Ты в порядке, мы разговаривали с врачом, — ответили следователи.
Тогда я осознал, что моим мучениям еще не пришел конец.
Пытки становились хуже с каждым днем. Охранники в блоке активно принимали участие в процессе. Следователи говорили им, что нужно делать с заключенными, когда их возвращали в блок. В мою камеру стучали, чтобы я не мог уснуть ночью. Они проклинали меня без причины. Постоянно будили, пока следователи не разрешали дать мне немного отдохнуть. Я никогда не жаловался на это своим следователям, потому что знал, что именно они все это и спланировали с охранниками.
Как и было обещано, штаб-сержант Мэри забрала меня утром. В камере я был один, и мне стало очень страшно, когда я услышал, как охранники несут тяжелые цепи и кричат: «Резервация!». Сердце заколотилось, потому что я всегда ожидал худшего. Но тот факт, что мне нельзя было видеть дневной свет, заставлял меня «полюбить» короткие переходы между моей чертовски холодной камерой и допросной. Для меня было счастьем, когда теплое солнце Гуантанамо согревало меня. Я чувствовал, что ко мне возвращается каждая частичка моего тела. Я всегда чувствовал это фальшивое счастье, и оно всегда длилось совсем не долго. Это как принимать наркотики.
— Как ты? — сказал один из сопровождающих охранников из Пуэрто-Рико на слабом английском.
— Я в порядке, спасибо. А вы?
— Не переживай, ты вернешься к своей семье, — сказал он.
Когда он произнес это, я не смог сдержать слез. В последнее время я стал таким ранимым. Что со мной не так? Всего лишь одного теплого слова в океане страдания было достаточно, чтобы довести меня до слез. Примерно в это время в лагере «Дельта» образовался полный пуэрториканский дивизион. Они отличались от остальных американцев, были не такими жестокими и враждебными. Иногда они позволяли заключенным принять душ в не отведенное для этого время. Их все любили. Но у этих людей были проблемы с теми, кто заправляет лагерями, из-за слишком гуманного подхода к заключенным. Я не могу объективно говорить о пуэрториканцах, потому что не так часто с ними встречался, но тем не менее, если вы меня спросите: «Ты когда-нибудь встречал плохого человека из Пуэрто-Рико?» — мой ответ будет отрицательным. Если вы спросите: «Атам вообще есть плохие люди?» — то я просто не знаю ответа. То же самое с людьми из Судана.
— Не снимайте с него цепи и не выдавайте ему стул, — сказал работник ТОЦ по радио, когда сопровождающая команда оставила меня в «Коричневом доме».
Штаб-сержант Мэри и обещанная пышногрудая женщина вошли в допросную. Они принесли фотографию чернокожего американца по имени Кристофер Поул, которого я видел однажды много лет назад в Афганистане.
— Сегодня мы поговорим об этом парне, Абдулмалеке, — сказала штаб-сержант Мэри после того как подкупила меня старым металлическим стулом[94].
— Я уже рассказал вам, что знаю об Абдулмалеке.
— Нет, это вранье. Ты расскажешь нам больше?
— Нет, мне больше нечего рассказывать.
Новая женщина-следователь убрала металлический стул из-под меня и позволила мне упасть на пол.
— Теперь расскажи нам о Кристофере Поуле, также известном как Абдулмалек!
— Нет, мы уже проходили это, — сказал я.
— Да, ты прав. Раз мы уже проходили это, тебе нечего бояться, — сказала новая женщина-следователь.
— Нет.
— Тогда сегодня мы научим тебя великому американскому сексу. Вставай! — сказала штаб-сержант Мэри.
