The skill of intelligence is to put knowledge in its right place. Without knowledge it's not possible to live in this technological and almost mechanical civilization but it will not transform the human being and his society. Knowledge is not the excellence of intelligence; intelligence can and does use knowledge and thus transforms man and his society. Intelligence is not the mere cultivation of the intellect and its integrity. It comes out of the understanding of the whole consciousness of man, yourself and not a part, a separate segment, of yourself. The study and the understanding of the movement of your own mind and heart give birth to this intelligence. You are the content of your consciousness; in knowing yourself you will know the universe. This knowing is beyond the word for the word is not the thing. The freedom from the known, every minute, is the essence of intelligence. It's this intelligence that is in operation in the universe if you leave it alone. You are destroying this sacredness of order through the ignorance of yourself. This ignorance is not banished by the studies others have made about you or themselves. You yourself have to study the content
собственного сознания. Проделанное другими исследование себя или вас представляет собой описание, но не описываемое. Слово — не вещь.
Только в отношениях можете вы познавать себя, не абстрактно и, конечно, не изолированно. Даже пребывая в монастыре, вы состоите в отношениях с обществом, которое создало монастырь как форму бегства, или закрыло двери свободе. Движение поведения — надёжный указатель для вас; это — зеркало вашего сознания; это зеркало откроет вам его содержание, его образы, привязанности, страхи, одиночество, его радость и печаль. Бедность заключается в бегстве от этого, как в сублимациях (возвышении этого), так и в идентификациях. Отрицание без сопротивления этого содержания сознания есть красота и сострадание разумности.
Как удивительно красив этот огромный изгиб широкой реки! Надо глядеть с некоторой высоты, не слишком высоко и не слишком низко, чтобы видеть, как она лениво извивается по зелёным лугам. Река широкая, полная воды, голубой и чистой. Мы летели на небольшой высоте, и хорошо было видно сильное течение посередине реки с его мелкой рябью; мы следовали течению реки, пролетая над городами и деревнями и устремляясь к морю. Каждый изгиб реки обладал своей особенной красотой, своей особой силой, своим движением. А где-то далеко виднелись пики высоких, покрытых снегом гор, розовые в лучах раннего утреннего солнца; горы закрывали восточный горизонт. Широкая река и эти величественные горы в тот час, казалось, вместили в себя вечность — такое возникло поразительное ощущение пространства вне времени. Хотя самолёт стремительно двигался на юго-восток, в этом пространстве не было направления, не было движения — только то, что есть. В течение целого часа ничего больше
of your own consciousness. The studies the others have made of themselves, and so of you, are the descriptions but not the described. The word is not the thing.
Only in relationship can you know yourself, not in abstraction and certainly not in isolation. Even in a monastery you are related to the society which has made the monastery as an escape, or closed the doors to freedom. The movement of behaviour is the sure guide to yourself; it's the mirror of your consciousness; this mirror will reveal its content, the images, the attachments, the fears, the loneliness, the joy and the sorrow. Poverty lies in running away from this, either in its sublimations, or in its identities. Negating without resistance this content of consciousness is the beauty and compassion of intelligence.
How extraordinarily beautiful is the great curve of a wide river. You must see it from a certain height, not too far up or too close as it meanders lazily through the green fields. The river was wide, full of water, blue and clear. We were not flying at a great altitude and we could just see the strong current in the middle of the river with its tiny waves; we followed it, past towns and villages to the sea. Each curve had its own beauty, its own strength, its own movement. And far away were the great snowcovered peaks, pink in the early morning light; they covered the eastern horizon. The wide river and those great mountains seemed to hold, for that hour, eternity — this overwhelming sense of timeless space. Though the plane was rushing south-east, in that space there was no direction, no movement, only that which is. For a whole hour there was nothing else,
