Девушка во сне проживает настоящие жизни других людей, диаметрально противоположные судьбы, оставляя об этом записи в своем дневнике. Но это лишь верхушка айсберга, а что же скрывается за этими снами на самом деле?
Кристин.
В очередной раз Кристин провалилась в сон, тягучий и цепляющий каждый сеанс своей непредсказуемостью, то она просыпалась в теле бородатого лесника на жесткой, вдавленной в дощатый настил ватной тряпице, воняющей клопами и дымом, то оказывалась в теле девочки с бездонными голубыми глазами в роскошном и ласкающем тело шелковом белье, пахнущем лавандовым ополаскивателем.
Каждый раз – как лотерея. Каждый раз приходилось вспоминать, на чем все закончилось в предыдущий раз. Кристин держала свой дневник запертым в ящике стола, ключ всегда висел у нее на шее в виде украшения, как символ вечной тайны, которой она ни с кем не могла поделиться. Ее головные боли лечились таблетками, а вот сны никак не поддавались контролю, иногда ей вообще казалось, что сон – это она сама. Все, чем я являюсь – это и есть сон, проговаривала она в наполненной по края горячей водой ванне. Ванна помогала ей чувствовать свое тело лучше, так она возвращалась в свою реальность, туда, где она была обычной, не самой яркой на вид 20-летней девушкой, медиумом с детства, видящей духов и ненавидящей собственную мать.
Еще помогало царапать руки или ноги ногтями, чтобы вернуться в себя, слишком много витаешь в облаках, Крис. Ты словно не от мира сего. В голове звучал голосом ее учительницы фон, пока она писала очередную задачку с неизвестными. Ей хорошо давались науки, но рассеянное внимание частенько подводило ее с самых первых лет учебы в школе, так что матери пришлось забрать ее на домашнее обучение. Оставшись вдалеке от одноклассников, которые хоть и сторонились Кристин, но тем не менее поддерживали в ней ощущение связи с людьми, девочка начала очень остро чувствовать себя в изоляции.
Мать давала ей возможность выйти в мир людей на выходных. Когда они обе наряжались в цветастые платья, мать брала плетеную сумку и шляпу, Крис накидывала на себя ее платок, оставшийся от прежней их обеспеченной жизни с отцом, Hermes, благородного красного цвета с узорами и казалась себе модницей с журнальной картинки. Мать смеялась весело, подводила глаза и губы, обязательно посылая себе в отражение воздушный поцелуй, один из тех моментов, когда Крис получала иллюзию близости и родства с ней, кратковременная вспышка тепла, которая потом внезапно переходила в отстранение и отчуждение на долгие дни, а то и недели. Мать принимала транквилизаторы, сколько Крис ее помнила в детстве, ей виделось в этом ритуале какое-то волшебство. Вот мать берет пузырек из шкафчика, откупоривает крышечку со звучным шлепком, наливает ровно треть стакана воды и закидывает голову вверх, от чего ее волосы кажутся еще длиннее.
Крис очень нравятся мамины волосы, они шелковистые и прямые, не то, что у нее. У Кристин волосы вьются постоянно, неряшливые локоны все время выбиваются из пучка. У нее волосы в папу светлые, а у мамы гладкие черные, как шерсть пантеры. Кристин ни разу не видела настоящих пантер, но они часто смотрели с папой программы про животных. Папе нравились такие передачи, никакой политики в их доме, никаких новостей, только добрые передачи про мир животных, птиц и насекомых.
Когда папы не стало, смотреть телевизор стало не с кем. И тогда-то и пришли ее первые видения. Вначале она видела папу, когда он уже умер и они начали привыкать жить обычной жизнью без него, как будто он приходит к ним в дом по вечерам и наблюдает за ней из-под потолка. Крис не знала, что так не должно быть и говорила об этом маме, удивляясь, что та ничего не может понять и ничегошеньки не видит сама. Мама всегда отмахивалась и открывала свой спасительный пузырек очередной раз. Кристин еще не знала тогда, что значит виновата, и почему мама всегда вспоминает папу со словами «вино и вата», при этом Крис представляла маму с бородой, как у Санты, но если вата еще как-то укладывалась у нее в голове, то вино почему-то нет. Мама и папа никогда не пили алкоголь, не покупали и даже в гостях не притрагивались. Как она слышала урывками фраз, папа боялся, что его уроют или что-то такое. Пить было нельзя – таков был закон выживания. Но его все равно урыли.
Крис было пять, когда его не стало, маме было двадцать семь, практически пожилая женщина по мнению Крис, поэтому она не удивлялась, что мама больше не выходила замуж и даже не ходила на свидания в отличие от ее подруг, у которых были мужья тоже, но потом они почему-то превратились в козлов, и их пришлось отдать в зоопарк. Мамины подруги с годами нашли себе новых мужей и перестали приходить в их дом, у Крис подруг отродясь не было. Ее подругой, другом и исповедальней стал ее дневник, который она начала вести в возрасте 13 лет.
