Он жирный и страшный, а еще старый, естественно. Ему как минимум сорок лет. У него светлые волосы, надутые губы и усы прямо под носом! Будто он подтирался после поноса и оставил след от говна. Вид у него нагловатый, в голосе слышна ирония. Спрашиваю себя, как мама могла быть в него влюблена. Скорее всего, потому что он пишет пьесы и сценарии для Голливуда. В такие моменты, несмотря на всю мою любовь, я со стыдом осознаю, насколько бездонно смехотворной была моя мама. Член книжного клуба, она кокетничала с каждым автором, которого этим жалким дамочкам удавалось заманить к себе на коктейль. Ох уж эти журнальные столики, украшенные кружевными салфетками.
На первой же совместной репетиции Клэр К. приметил меня, и я его тоже. Теперь он руководит нашей школьной актерской труппой. Небывалая честь! Все у его ног. Миссис Гумбольдт только о нем и говорит, она называет его Мэтром. Что еще за мэтр? Мэтр с членом, это да! Не знаю почему, но уверена, что ему, как и Гуму, по вкусу молоденькие девочки. Нет, он меня не помнит, я была слишком мала, но он разгадал мою сущность с первого взгляда. Кстати, он попросил меня сыграть сцену. Не ту, где я целую Стэна, эту я больше не хочу репетировать вплоть до премьеры спектакля, а ту, где мы с Салли Хейс. В ней я прибираю на кухне и рассказываю, что хочу отправиться жить в другое место, а она убеждает меня остаться на ферме, утверждая, что здесь есть всё и что вот она, настоящая Америка, скромная и работящая, Америка первопроходцев… и другую подобную чушь.
Я отыграла сцену, после чего он говорил лишь со мной. Мне было неудобно перед Салли Хейс: он занимался только мной. «У тебя есть талант, да, но ты недостаточно в себе уверена. Ты должна стать тверже. Проработай свой голос, я хочу слышать надрыв. Ты в этой комнате, и ты хочешь
Я промолчала и снова отыграла сцену. Пять раз. Десять раз. Пока он не сказал, что вышло хорошо. Или же он просто устал и поэтому остановился, заметив «уже лучше». Потом он ушел, не взглянув ни на кого. Маэстро!
Он ничего не сказал, но я догадалась.
Ни слова больше, но Клэр К. понял,
А пока я побежала домой. Счастливая, потому что наконец почувствовала себя важной. Я хочу играть в этой пьесе, хочу, чтобы мне аплодировали, чтобы говорили, какая я восхитительная. Да, восхитительная, и никак иначе.
Вы коммунист? Нет, я не коммунист. Тогда, может, вы симпатизируете коммунистам? На радио Чарли Чаплину приходится защищаться. Он рассказывает публике о своем новом фильме «Месье Верду»[9], и Гум слушает его улыбаясь. Это Маленький бродяга, которого я так любила. Мы с мамой видели все его фильмы, а теперь люди набрасываются на него. Эти бесталанные и бесчувственные шакалы пытаются забить его. Это их реванш! Гум обращается ко мне:
«Слышишь? Эти идиоты выставляют себя важными личностями, пытаются доказать, что в них гораздо больше американского, чем во всех остальных».
«Да, слышу. Но что… что это значит, Гум? Мне страшно».
«Времена меняются. Если кто-то делает что-то неугодное, его обвиняют в том, что он коммунист. Его линчуют. Посмотри, даже Чаплина! Видимо, чересчур много в нем английского».
Мистер Чаплин, разделяете ли вы мнение Месье Верду, согласно которому наше современное общество делает нас убийцами миллионов?
Да. Мы слишком далеко зашли в насилии, ставшем возможным благодаря придуманным нами разрушительным механизмам… Все это породило много ужаса и страха, и мы получим в результате поколение нервных людей…
Да, но есть ли среди ваших друзей коммунисты?
