«Дневник Ласточки» соткан из искусственного безобидного кошмара. Молодой человек находит отличный способ преодолеть затянувшуюся депрессию, сменив работу курьера на профессию наемного убийцы. Новое занятие доставляет ему изысканное наслаждение, пока дневник застреленной им девушки не меняет радикальным образом его судьбу. Готическая принцесса французской литературы ставит в театре абсурда спектакли по собственным правилам: ее ирония не щадит даже старого как мир дуэта Любви и Смерти.
Просыпаюсь в темноте и ничего не понимаю. Где я? Что со мной? Ничего не помню. Я ребенок? Или взрослый? Мужчина или женщина? Виновен или не виновен? И почему так темно? Это ночь или я в камере?
Четко знаю только одно: я живой. А что это такое – ощущать себя живым, если ничего больше о себе не знаешь?
Это значит испытывать страх.
Он быстро сменяет ощущение полной свободы – эту короткую утреннюю амнезию. Я – младенец, умеющий говорить. И способен выразить словами открытие, сделанное при рождении: нас выталкивают в ужас бытия.
Такие мысли приходят только сразу после пробуждения.
Затем встаешь, ищешь дверь, как в отеле.
А потом память молниеносно возвращается в тело, и просыпается то, что занимает в нем место души. Ты успокоен и разочарован: так вот ты какой, да, ты всего лишь такой.
Тут же вспоминаешь географию своей тюрьмы. Рядом с моей спальней умывальник, я включаю ледяную воду. Почему мне так нравится мыть лицо холодной водой? Затем – ритуальный маршрут. У каждого свой: кофе-сигарета, чай-тост или прогулка с собакой. Маршрут выбираешь такой, чтобы по дороге как можно меньше бояться.
Потому что постоянно борешься со страхом. И придумываешь разные уловки, чтобы о нем забыть: воображаешь, что зовут тебя так-то, работаешь ты там-то, профессия у тебя такая-то.
А страх исподтишка все точит и точит. И ты не можешь заставить его замолчать. Тебе кажется, что зовут тебя так-то и профессия у тебя такая-то, но ведь когда ты проснулся, ничего этого не было. Может, потому что ничего этого и нет.
Все началось восемь месяцев назад. Я пережил такое глупое разочарование в любви, что об этом лучше не говорить. Мало того, что я страдал. Я стыдился того, что страдал. Чтобы изгнать боль, я вырвал себе сердце. Операция прошла безболезненно, но не помогла. Боль не исчезла. Она растеклась по всему телу, я ощущал ее везде – на коже и под кожей, в глазах, в ушах. Органы чувств стали мне врагами, постоянно напоминая о той дурацкой истории.
Тогда я решил убить чувства. Я отыскал в себе внутренний выключатель и погрузился в мир «ни жарко ни холодно». После этого сенсорного самоубийства у меня началось новое существование.
Никакой боли я теперь не ощущал. И ничего другого тоже. Свинцовый панцирь, который мешал мне дышать, исчез. Вместе со всем остальным. Словно я погрузился в небытие.
Но облегчение вскоре сменилось смертельной скукой. Я попытался повернуть свой внутренний выключатель обратно, но у меня ничего не получилось. Я всполошился.
Музыка, которая прежде мне нравилась, теперь меня совершенно не трогала. Даже удовлетворение основных потребностей (еда, питье, ванна) не доставляло никакой радости. Я был кастратом во всех отношениях.
Исчезновение эмоций меня не тяготило. И голос матери по телефону тревожил не больше, чем протекший кран. Я перестал о ней беспокоиться. И так было даже лучше.
А вот все остальное у меня не ладилось. Жизнь превратилась в смерть.
Выключатель щелкнул благодаря альбому группы «Радиохед». Он назывался
Может, это потому, что в последние недели я вообще ничего не ощущал? С чего это я так расчувствовался? Я дослушал альбом до конца, но остальные песни не вызвали во мне ничего, кроме вялого любопытства, какое бывает всегда, когда слушаешь что-нибудь новенькое. Тогда я снова включил ту самую, третью песню – и весь затрепетал. Обезумев от благодарности, я откликался на эту скупую мелодию, словно на итальянскую оперу, всем внезапно оттаявшим телом. Я снова и снова нажимал на «повтор», смакуя это чудо.
Я словно освободился из тюрьмы и полностью отдался наслаждению. И как ребенок, плененный вращающейся дверью, я без конца двигался по замкнутому кругу. Говорят, декаденты стремились привести в смятение все чувства, у меня же функционировало лишь одно-единственное, и через эту брешь я упивался дарованным мне блаженством. Нет большего счастья, чем найти способ забыться.
После этого потрясения я понял: меня способно взволновать только что-то из ряда вон выходящее. Банальные человеческие радости, печали, любовь, ностальгия, гнев по-прежнему обходили меня стороной. Меня трогало лишь то, что выходило за рамки привычных категорий «хорошо» или «плохо». Чувства, которые я способен был испытывать, не имели ничего общего с традиционными представлениями о добре и зле.
Слух вернул меня в стан живых. Я решил приоткрыть еще одно окно в жизнь – зрение. Современное искусство будто специально придумано для таких, как я.
