Я провожу свою жизнь в том, что говорю разную дичь, которая мне нравится, а других удивляет… Все это было бы прекрасно, если бы в этом не было оттенка горечи, если бы это не было плодом невообразимой неудачи во всем. В последний раз, что я причащалась, священник давал мне вино и хлеб, потом отдельно еще по обыкновению кусочек хлеба без вина; и этот хлеб два раза выпадал у меня из рук. Мне стало неприятно на сердце, но я ничего не сказала, надеясь что это не означало того, что я недостойна… Это был именно отказ, по-видимому.
Все это доказывает только, что я должна окончательно посвятить себя моему искусству… Конечно, я еще буду выскакивать из этой колеи под влиянием различных толчков, но это только на какой-нибудь час, после чего я снова возвращусь, наказанная и благоразумная.
— Начать живопись с natures mortes — да это для вас то же, как если бы здоровенному человеку приказали упражнять свои силы, вертя эту штучку (и говоря мне это, Жулиан стал опускать и поднимать ручку для пера), приступать к целым фигурам, пожалуй, действительно еще не следует, но пишите отдельные части — ноги, другие части тела, словом разные модели; ничего лучше быть не может.
Он совершенно прав, и я теперь же примусь за какую-нибудь ногу.
Я завтракала в мастерской: мне принесли завтрак из дома, потому что я рассчитала, что, отправляясь для этого домой, я каждый день теряла по целому часу; а это составляет 6 часов, т. е. целый день работы, в неделю = четыре дня в месяц = сорок восемь дней в год.
Что же касается вечеров… я собираюсь приняться за лепку; я говорила об этом с Жулианом, который поговорит или попросит поговорить об этом с Дюбуа, так чтобы заинтересовать его.
Я дала себе четыре года сроку; семь месяцев уже прошло. Я думаю, что трех лет будет довольно: так что мне остается еще два года пять месяцев.
Мне будет тогда двадцать первый год.
Жулиан говорит, что я буду хорошо писать через год, — может быть, но не
— Такая работа просто неестественна, — говорит он, смеясь. — Вы забываете свет, прогулки, все! В этом должен скрываться какой-нибудь тайный замысел, какая-нибудь особенная цель…
Потом я спросила его, могу ли я быть замагнетизирована и магнетизировать других.
— Замагнетизировать вас трудно, но вы можете легко магнетизировать других.
Я отправляюсь в милый старый Париж, чтобы купить книг, трактующих о магнетизме, и так как некоторых там нельзя достать, меня посылают к самому барону Дюпорт. Я иду, нахожу там большую, широкую, почерневшую лестницу, как в Италии, библиотеку и старого маньяка, объявляющего себя царем магнетизма.
Я хочу серьезно заняться этим. В этой могущественной силе мне видится какой-то особенный отблеск Божества.
Наши отправляются смотреть феерию в Шателе; я еду с ними. Видеть одну феерию значит видеть все. Я скучала и, машинально разглядывая рекламы на занавесе, думала о том, что жизнь моя поблекла, отцвела и… пропала. Так тяжело чувствовать вокруг себя эту пустоту, ату тоску. Я считала себя созданной для полного счастья, а теперь вижу, что мне суждено быть во всем несчастной. Это как раз то же самое — только как раз наоборот. Но с тех пор, как я знала, чего держаться, все это вполне, сносно и больше не огорчает меня, потому что я все знаю заранее. Уверяю вас, что я говорю то, что думаю. Что было ужасно, так это постоянное разочарование: встречать змей там, где; надеялся увидеть цветы, — вот что ужасно… Но все эти удары закалили меня до равнодушия. Все идет по прежнему вокруг меня, но отправляясь в мастерскую, я уж ни на что не обращаю внимания. В остальное время — читаю газету или просто закрываю глаза на все, что делается.
