Дневник Марии Башкирцевой полностью

Арабский костюм, без сомнения, самый красивый на свете. Нельзя ни с чем сравнить надменное изящество этих чудных складок. Я увлечена покойным Боабдилем и его маврами, и представляю его себе прогуливающимся в этом единственном в своем роде дворце.

Воскресенье, 30 октября. Я провела целый день, у гитан, чтобы ничем не заниматься. Было очень холодно, у меня лицо потрескалось от холода, холст покрылся песком и пылью; словом, ничего не сделано. Но какие драгоценные прииски для художника! Пробыть там целый день, наблюдать эти позы, эти группы эти эффекты света и тени! Они очень приветливы с иностранцами, потому что испанцы их презирают. Следовало бы приехать на два или на три месяца и делать этюды, каждый день, и все еще осталось бы дела. Я в восторге от этих типов цыган. Их позы, движения исполнены странной и естественной грации. Тут можно бы написать удивительные картины. Глаза разбегаются во все стороны, везде картины. Это ужасно, что мы приехали так поздно; но, несмотря на самое доброе желание, работать невозможно: ветер с горы, покрытой снегом, пронизывает насквозь, это невыносимо. Но как это красиво, как это красиво, как это красиво!

Среда, 2 ноября. Мы опять в Мадриде, и я задаю себе праздник, работая уже три дня над эскизом Лоренцо.

Слыша, что я говорю только об этом и видя мое нетерпение возвратиться в Мадрид, совершенно естественно — не правда ли? что тетя входит ко мне совсем одетая и говорит: «Мы ведь посвятим целый день покупкам?» И когда я ответила, что буду писать, она изумляется и говорит, что я сошла с ума.

Вам приходит в голову мысль, вам кажется, что вы нашли сюжет; вы укладываете ваши вещи, мечта начинает воплощаться вы делаете эскиз, вы отдались всецело работе, вы мучительно ищете как бы расположить все в гармонии и в ту минуту, когда вы предчувствуете еще неясную идею, которая может улетучиться прежде, чем вы ее усвоили!.. является милейшая семья, которая меня так любит и так беспокоится, когда я кашляю. Я не слишком чувствительна, я считаю себя очень практичной в сравнения с другими художниками… Но этого не достаточно, как видимо… О, неразумная и беззаботная семья, она не понимает, что менее сильная, менее энергичная, и менее плодовитая, уже умерла бы на моем месте!

Суббота, 5 ноября. Я в Париже! Восторг мой не имеет пределов. Я считала часы, скучая в вагоне. Свежий воздух и жгучее солнце. Испании заставляет меня находить прелестным сероватую тишину прекрасного города.

Жулиан думал, что я приеду гораздо позднее, больная, а может быть и совсем не приеду.

О, какая приятная вещь симпатия, но живопись — еще лучше.

Воскресенье, 6 ноября. Процесс кончен, выигран. Следствие показало, что не было и причины для процесса. Это кажется невозможным, так долго это длится, а между тем это так. Мы только что получили депешу от мамы. Это был счастливый день.

Четверг, 17 ноября. Вчера я еле могла двигаться у меня болела грудь, горло, спина, я кашляла, не могла глотать и десять раз в день переходила от озноба к жару.

Понедельник, 21 ноября. В среду послали за Потеном, он пришел сегодня. Я могла бы двадцать раз умереть за это время.

Я знала, что он опять пошлет меня на юг; я заранее уже стиснула зубы при этой мысли, руки у меня дрожали, и я с большим трудом удерживала слезы.

Уехать на юг — это значит сдаться. Преследования моей семьи заставляют меня почитать за честь оставаться на ногах, несмотря ни на что. Уехать — это значит доставить торжество всей мелюзге мастерской.

«Она очень больна; ее увезли на юг!»

Мама и Дина приехали вчера, вызванные безумными депешами тети.

Я простудилась, но ведь это может случиться со всяким.

Но нет, все кончено, мои уши в печальном состоянии при этом насморке и лихорадке; на что могу я надеяться? Что я могу иметь? Ждать больше, нечего. Точно какая-то завеса разорвалась пять или шесть дней тому назад: все кончено, все кончено, все кончено!

Среда, 30 ноября. Вчера вечером был Жулиан. Он думает, что я очень больна, я это заметила по его напускной веселости. Сама же я в глубоком огорчении. Я ничего не делаю. А моя картина! Но особенно тяжело ничего не делать! Понимаете ли вы мое отчаяние? Быть праздной, пока другие работают, делают успехи, готовят свои картины!

Я думала, что Бог оставил мне живопись, и я заключилась в ней, как в священном убежище. И теперь она отнята у меня, и я только могу портить себе глаза слезами.

Я должна остаться дома еще несколько недель. Это может заставить утопиться!

О! как это жестоко со стороны судьбы! У меня были неприятности семейные горести, но это не проникало до глубины моего существа, и у меня были огромные надежды… Я теряю голос — это первое, что затронуло меня лично, — наконец, я к этому привыкаю, я этому покоряюсь, я с этим примиряюсь.

А! если ты миришься со всем этим, так у тебя отнимется возможность работать!