Вот я снова в Полтаве, в этом гадком городе. Харьков более знаком мне: я провела там целый год перед отъездом в Вену. Я помню еще все улицы, все магазины и сегодня на станции узнала даже доктора, который лечил бабушку. Я подошла к нему и говорила с ним.
Он был удивлен, увидев меня взрослою, хотя дядя Николай уже обращался ко мне при нем.
Мне хочется вернуться
Наконец, отец поехал со мною к полтавской знати.
Прежде всего, мы были у губернаторши. Губернаторша — светская женщина, очень любезная, что можно сказать и о губернаторе… У него было «собрание», но он вышел в гостиную и сказал отцу, что никакое собрание не может помешать ему посмотреть на такую очаровательную барышню.
Губернаторша проводила нас в переднюю, и мы отправились к другим порядочным людям.
Мы были у вице-губернатора, у начальницы «института для благородных девиц», у m-me Волковысской, дочери Кочубея. Потом я взяла извозчика и отправилась к дяде Александру, который здесь в гостинице с женой и детьми.
Ах! как хорошо быть у своих! Не боишься ни критики, ни сплетен… Может быть, семья отца кажется мне холодной и злой по сравнению с нашей, где все замечательно дружны, согласны и любят друг друга.
В разговорах о делах, о любви, о сплетнях я провела очень приятно два часа, по прошествии которых ко мне начали являться посланные от отца. Но так как я отвечала, что еще не расположена уезжать, то он приехал сам, и я промучила его еще полчаса, копалась, искала булавок, мой платок и т. д.
Наконец мы уехали, и, когда мне показалось, что он успокоился, я сказала:
— Мы сделали большое невежество.
— Какое?
— Мы были у всех, кроме m-me М…, которая знает maman и знала меня ребенком.
Последовал целый разговор, окончившийся отказом.
Когда губернатор спросил меня, сколько времени я пробуду у отца, я сказала, что наделось увезти его с собою.
— Ты слышала, что сказал губернатор, когда ты сказала, что собираешься увезти меня? — спросил мой славный родитель.
— А что?
— Он сказал, что на это нужно разрешение министра, как предводителю дворянства.
— Ну так хлопочите скорее, чтобы ничто не могло задержать нас.
— Хорошо.
— Так вы едете со мною.
— Да.
— Серьезно?
— Да.
Было более восьми часов, в карете было темно, и я могла говорить, не боясь вмешательства моего несносного лица.
Впечатление, производимое мною, льстит его самолюбию; я и сама не сержусь на то, что говорят: «Вы знаете, дочь Башкирцева замечательная красавица». (Эти бедные дураки ничего, значит, не видали!).
Мы отправились в шарабане — отец, Поль, князь и я, около двух часов.
Теперь я в состоянии описывать, не зная даже названия всех предметов охоты; ежевика, тростник, трава, лес — такой густой, что едва можно было проехать, ветки, хлеставшие нас по лицу со всех сторон, чудесный чистый воздух и мелкий дождик, очень приятный для охотников… которым жарко.
Мы бродили, бродили, бродили.
Я обошла с заряженным ружьем вокруг маленького озера, готовясь выстрелить, если вылетит утка. Но… ничего! Я уже хотела выстрелить в ящериц, которые прыгали у меня под ногами, или в Мишеля, который шел за мною, не спуская с меня глаз: я была в мужском костюме, и это возбуждало в нем самые преступные мысли.
Я нашла золотую середину, ту золотую середину, которой никак не может найти Франция: я убила наповал ворону, сидевшую на верхушке дуба и ничего не подозревавшую, тем более, что отец и Мишель, лежавшие на лужайке, привлекали ее внимание.
Я вырвала перья из ее хвоста и сделала себе хохолок.
Другие даже ни разу не стреляли, а только шли вперед.
Поль убил дрозда, и тем охота и кончилась.
Мать, думающая, что ребенок ее умер и умер по ее-же вине, не уверенная в его смерти и не решающаяся ничего сказать, боясь в ней убедиться, — вдруг опять находит этого оплакиваемого ребенка, причинившего столько горя, столько сомнений и страданий… Эта мать должна быть счастлива. Мне кажется, что она должна чувствовать то, что переживаю я, когда у меня после хрипоты возвращается голос.
Посмеявшись в гостиной, я остановилась на минуту и вдруг почувствовала, что
Я этим обязана лекарству доктора Валицкого.
