Опробовал, легко ли держится, не заедает ли ловушка: стоило дёрнуть за конец верёвки, тяжелейшая сырая колода, утыканная острыми кольями, срывалась с сука и летела прямо в яму, словно зубатая пасть захлопывалась — ам! Регенерирует вурдалак или нет, но с колодой ему не убежать. До темноты закончили: всё приладили как следует, яму закрыли тонкими ветками и дёрном, вышла идеальная полянка для пикника: не знаешь, что перед тобой — непременно ступишь. Осталась кульминация, и Алексей закапал глаза ещё раз.
— А это что за верёвка? — спросил дядя Кроля, поднимая оставшийся моток «па
— А это для приманки, — ответил Шульга, утирая амфетаминовые горькие слёзы.
— Кто станет приманкой? — обычным голосом спросил несообразительный дядя Кроля.
— За это мы проголосуем, — сказал Алексей, наконец-то проморгавшись. — А поскольку нас только двое, то с нами будет голосовать мой ствол.
Он резко повернулся, выхватил из кармана глок и дважды, вроде бы не целясь, нажал на спусковой крючок. Колени дяди Кроли взорвались, во все стороны полетели клочья защитного костюма, кровь оросила его бёдра и голени. Дядя Кроля протяжно завизжал и рухнул как подкошенный, но тут же приподнялся, с изумлением глядя расширившимися глазами на собственные искалеченные ноги. Затем потянулся и ощупал торчащие из ран осколки костей — рука дрожала.
— За что-о-о?! — взвыл дядя Кроля. — За что-о-о?!
Шульга подскочил к нему, пусть и не так споро, как выхватил пистолет, но всё равно очень быстро, повалил на живот и под вопли стянул за спиной руки. Приманка обосралась, дерьмо комбез держал, но вонь просачивалась.
— Ничего личного, — пояснил Шульга, привязывая к искалеченной ноге тот самый моток паучки. — Просто я тут песню сочиняю и подпевка нужна, понимаешь?
Он подёргал за верёвку и тонкий вой сменился громким воплем: приманка начала свою работу. Алексей быстро оглянулся по сторонам и спрятался в засаде, за насыпью. Так и сидел, с винтовкой в ногах, держа в каждой руке по концу двух верёвок, не перепутать бы. Смотрел по сторонам, слушая притихший от выстрелов и криков лес. Дядя Кроля не затыкаясь выл визгливо и жалобно, извивался как гусеница в попытках облегчить страдания. Однако, вскоре эта музыка Шульге надоела.
— Но-о-очь диво лунная, ясная, звёздная,
Видно — хоть в глаз попадай… — громко запел Алексей, перекрывая голосом крики. --
Выйди добыча, добыча серьёзная,
Хоть на минутку, давай!
Петь его учила всё та же бабушка, в двенадцать лет голос сломался, но был неплох до сих пор — в ноты он попадал.
— Ся-адешь в тумане ты тенью зловещею
Нюхать, где сочная плоть.
Я притаюсь за приманкой трепещущей,
Над господами господь!
Он дёрнул за верёвку, привязанную к ноге, и дядя Кроля взорвался высоким визгом, как раз в тему.
— Ты не тревожься, что лапки когтистые
Смочишь в сырую росу…
Я тебя милого, зверя пушистого
Сам на руках понесу!
И не пугайся продрогнуть, крольчатина,
Нынче тепло как в раю.
Я тебя к сердцу прижму замечательно,
Только сначала убью….
— Господь низведёт кровожадных и коварных в ров погибели, — сквозь слёзы пробормотал дядя Кроля. — А тебя, кровососа, справедливый суд постигнет не на том свете, а на этом! Ты урод, которому нравится мучить других, сам добычей и станешь.
— Надо же, — хохотнул Шульга, — для атеиста ты неплохо подкован. Расслабься. Долго больно не будет…
Он лгал. Ему было выгодно, чтоб дядя Кроля промучился максимально долго.
Она переживала удивительное чувство, словно солнышко взошло в животе светлое и ласковое, а она сама с этим солнцем внутри плыла в тёплом течении, чистом как слеза, легко и быстро неслась над песчаным морским дном, полным яркой жизни. «Счастье, — поняла Тенго во сне. — Я счастлива…»
Но вот она увидела Первоприют, покрытый толщей воды. Кое-где, в тех местах, где лепестки были прозрачны, в глубины вод просачивалось внутреннее свечение. Она увидела старого дакнуса с седой мордой, попавшего в беду — он зажмурился и столбиком завис посреди акульей стаи, приплывшей на свет Первоприюта. Окружённый голодными убийцами, маленький, беспомощный и неподвижный, старичок притворялся водорослью, но вдруг поднял лапу к морде, словно передавая последний знак любви, и пустил вокруг себя блескавку такой силы, что несколько зубатых хищниц издохли и опрокинулись в воде, их алчные сестры тут же принялись рвать на куски трупы. Блескавка была необычной — круглой формы, без разветвлений, волна вскипела вблизи неё, прозрачная синь окрасилась багрянцем, Тенго ощутила кровянистый вкус во рту. Но вот искритель шевельнулся и снова что-то сделал, как-то совершенно по особенному махнул лапой, словно улитку детёнышу нарисовал, и сотворил водоворот: вода закрутилась улиточным вихрем, и была она огненно-белой. Грянула вторая, чудовищной силы блескавка, которая добила оставшуюся стаю хищников. Тенго ахнула — искритель был великим Умельцем своего дела.
