Я сидела, обнимая маму, пока она не успокоилась и не смогла поесть. Мне нужно вернуться в школу. Я напоминаю маме о нем.
Если бы я рассказала маме, что происходит в школе, она бы рассердилась не на шутку и потребовала, чтобы я прекратила болтать чепуху. Другие люди не могут общаться с миром призраков — это абсурд. Только она одна может.
Только что звонила Люси с вопросом по химии. Я битый час провисела на телефоне, пытаясь объяснить ей, что такое электронные связи. Кажется, она поняла. А она сообщила мне о новых нарядах, которые мама купила ей, и о новых плюшевых зверях, которых ей принесли в больницу. Как это меня раздражает. Разве оказавшись на грани жизни и смерти, ты не должна была стать другим человеком? Тебе было даровано озарение (кто знает, что это такое — вспышка света или, может, воспоминание об этой вспышке), которого не познал никто из нас, остальных. Но это знание полностью выветрилось из головы. Наверное, все-таки права была Дора, когда говорила, что все эти годы я придумывала особенную Люси, а та на самом деле была обыкновенным чистым листом. Она — вовсе не та девочка, которая жила в голубой комнате, утопающей в солнечном свете.
Христиане скучны, потому что всех их ждет Воскресение.
Сегодня маме гораздо лучше. Никаких рыданий над тарелкой хлопьев. Это было вчера. Сегодня за завтраком она спросила меня, почему я не встречаюсь ни с кем из прежних подруг.
— У нас осталось мало общего, — ответила я, — да и мы уже сто лет не виделись.
— Прошлым летом вы хоть перезванивались.
— У меня появились гораздо более близкие подруги в школе. Ты должна бы радоваться.
— Просто тебе не мешало бы прогуляться куда-нибудь, вот и все, — сказала мама, — а то просиживаешь целыми днями, закрывшись в папином кабинете.
— Я работаю над школьным проектом. Слишком много надо сделать, прерываться некогда.
Мне нужно все держать от нее в тайне, особенно этот дневник. Она бы не поняла. Мне страшно все скрывать от нее. Я веду себя так же, как она сама.
И сегодня, и завтра мы с тетей пойдем в кино. Наверное, мама делает это нарочно, чтобы выставить меня из дому.
Я думала, она существует только за теми воротами. Раньше я чувствовала себя здесь в безопасности. После ланча я ушла в Метрополитен-музей, чтобы мама не переживала, что я затворилась в папином кабинете, обложившись его книгами. Я ходила по музею, пока не набрела на фламандцев. Я перечитывала имена под картинами: Дирк Баутс, Петрус Кристус, Ханс Мемлинг, Ян ван Эйк, Квинтен Массейс. Именно эти шершавые слоги обдирали и скручивали мне язык, когда несколько лет назад мама таскала меня по галереям по дороге из школы домой. Было время, когда мы ходили в музеи практически ежедневно. Фламандцы такие по-христиански благочестивые. Я привыкла рассматривать перышки на крыльях у ангелов и эти печальные, исполненные смирения женские лики.
Я прошла мимо всех этих картин. Знакомые лица навевали скуку. Но зато меня привлек и остановил портрет юной австрийской принцессы, которого прежде я никогда не замечала. Я глаз не могла отвести от ее лица, обрамленного расшитым покрывалом и коричневой каемкой волос, от этого выпуклого широкого лба, носа с горбинкой, обиженно надутых красных губ. Она стояла у окна, а за окном простирался пейзаж с замками, зарослями деревьев и синеватыми холмами, но ее взор остановился где-то между пейзажем и мной. Я подумала об Эрнессе, которая глядела из окна Галереи, как будто и учебный корпус, и девчонки, бегающие по Центральной лужайке, и машины, выезжающие из чугунных ворот, были только иллюзиями, и она смотрела сквозь них. Преданность, одержимость — как отличить их друг от друга?
Эрнессу я заметила буквально в двух шагах от музея. На ней было то самое черное пальто с бархатным воротником, которое вызвало у меня такую зависть, когда я впервые его увидела на ней. Минувшей осенью я во всем ей завидовала. Теперь на Эрнессе был берет темно-синего цвета, а через плечо висела коричневая сумочка. Я сразу выделила ее из толпы. Она повернула голову — ровно настолько, чтобы я смогла разглядеть ее лицо и убедиться, что это действительно она. В этот миг Эрнесса напомнила мне, что, где бы я ни была в этом мире, она тоже окажется там.
Хотела бы я знать, шла ли она за мной по пятам музейными залами, стояла ли за спиной, когда я любовалась челом юной принцессы, а думала о ней.
Вернувшись из музея, я сразу направилась к себе в комнату. Мне очень хотелось остаться дома, но я обязана была взять себя за шиворот и вытолкать на улицу. Никто не должен был заметить, как я расстроена. Но сколько я ни плескала себе холодной водой в лицо, все равно кожа на щеках обжигала мне кончики пальцев.
