Маэстро Хосе Антонио Абреу
[31]
.
Три часа просидел в шезлонге, читая детектив, и едва поднялся, тяжело опершись о подлокотники. Ноги затекли, больно. Несколько секунд было такое ощущение, что меня затерло во льдах. Мое тело становится препятствием между мной и окружающим миром.
Вспоминаю дядю Жоржа в последние годы: так и вижу, как он сидит в кресле и болтает обо всем и ни о чем, глаза сверкают, руки порхают, как стрекозы. Точно такой, каким был в сорок или пятьдесят лет. Но как только он поднимался, слышно было, как трещат его колени, спина, бедра. Сидя – молодой человек, стоя – согбенный старик, скривившийся от боли и ближе к концу попахивающий мочой. Но до конца сохранивший изящную способность не принимать ничего всерьез. С возрастом, говорил он (цитируя не помню уже кого), неподвижность суставов становится «беглой».
И все же, откуда у меня это чувство неизменности? Все портится, приходит в упадок, но радость бытия никуда не девается, она постоянна. Я размышлял об этом вчера, когда смотрел на шагавшую впереди меня Мону. Мона и ее «королевская стать», как говорит Тижо. За те сорок лет, что я иду за ней, ее тело, конечно, отяжелело, потеряло гибкость, но – как бы это сказать? – оно отяжелело вокруг ее походки, которой как раз ничего не сделалось, и я по-прежнему испытываю огромное наслаждение, когда смотрю, как идет Мона. Мона и ее походка.
Один из подопечных Тижо, бывший легионер, потерявший ногу в Алжире, зашел к нему на костылях. А где твоя искусственная нога? – спрашивает Тижо. Тот мнется, не говорит. Запасшись терпением, Тижо выслушивает путаный рассказ, к концу которого становится ясно, что имела место попойка, а потом семейная ссора, и после очередной затрещины супруга хлопнула дверью. Свалила то есть и унесла с собой протез! Как ты думаешь, спрашивает меня Тижо, какое заключение сделал из этого мой легионер? (Ну, честно говоря…) Так вот: Наверно, она и впрямь меня еще любит, раз прихватила мою ногу? И во всем этом Тижо видит не идиотизм, а неутолимую жажду быть любимым.
