Тщетно ломаю голову над смыслом организованного Геббельсом преследования евреев, которое сейчас, когда режим еще остро нуждается в мире, порождает смертельную вражду всех и a longue vue[96] делает войну неизбежной. Я не нахожу никаких мотивов, даже когда пытаюсь двигаться по линии мысли гитлеризма. То, что диктаторы, чтобы не дать остыть симпатиям канальи, должны каждые пять месяцев зажигать новый сверкающий фейерверк для масс… то, что по этой причине Наполеон III метался от севастопольских событий к китайской экспедиции, к Мадженте, Сольферино, Мексике, наконец, к Седану, все это бесспорно и, наверное, могло бы объяснить и события 9 ноября[97], если бы не сама война, которую Гитлер затеял и которую он должен избежать, если не хочет вырыть себе могилу. Я говорю с Л., энергичным сотрудником Министерства иностранных дел, который просто смеется надо мной, моими сложными ходами мысли и объясняет все внезапным приступом ярости Гитлера, который теперь играет роль Артаксеркса — вдруг начинает реветь, а если не получает своего тут же, то бросается на пол и грызет ковер.
Если бы Лоренц был прав, то было бы нестерпимо больно и чудовищно стыдно. Но я опишу два случая, которые произошли, так сказать, на моих глазах. Один касается племянницы актера Зонненталя, некая венская доносчица выманила ее из убежища на озере Кимзее и преследовала от одного пристанища к другому, пока та, смертельно уставшая и без малейшего желания жить, не ушла куда-то в горы в морозную ночь, где после долгих дней поисков мы наконец нашли ее разложившийся труп…
Второй случай, чью несчастную жертву я не хочу называть по очень личным причинам, еще более шокирует своими подробностями, которые сообщила мне жена нашего бессмертного Лео фон Цумбуша[98]. Пожилая госпожа X. ведет замкнутый образ жизни в своей двухкомнатной квартире на Максимилианштрассе в Мюнхене. Очень известный актер, который стал невероятно популярным у нацистов, положил глаз на эту двухкомнатную квартиру, считает возмутительным, что там живет старая еврейка, и, чтобы получить квартиру, доносит на старушку, что в эти славные времена приводит к депортации в концентрационный лагерь и медленной смерти от голода. Старая госпожа X. прекрасно это понимает, чувствует себя слишком старой и слабой для такого испытания, обращается к фрау фон Цумбуш с мольбой о быстродействующем яде, и действительно, эта волевая женщина с характером, напрасно предложив все другие средства защиты и всю мыслимую помощь уставшему от жизни человеку, оказывается достаточно сильной, чтобы осуществить желаемое, отправившись со скорбной просьбой к мюнхенскому фармакологу, коллеге своего мужа…
Ученый, кто угодно, но не сторонник Гитлера, сначала приходит в ужас от этой дерзости и отказывается, но в конце концов, когда ему обрисовывают всю безнадежность дела, в глубоком потрясении уступает просьбе и дает ей в руки смесь курарина и цианида. Дама идет с этим последним подарком к госпоже X., которая в самом деле уже умирает, и вот происходит страшное: со слезами благодарящая за яд, она обращается с другой просьбой — фрау фон Зумбуш, тоже певица, должна спеть ей на прощание «Четыре серьезные песни» Брамса. Так и происходит. Обе женщины расстаются, а сегодня за обедом мы получаем известие, что старая госпожа X. найдена мертвой в своей квартире, перед которой, очевидно, уже ждет в нетерпении доносчик, этот самый актер П. Вот что произошло здесь, так сказать, на моих глазах. В обоих случаях я не называю доносчиков по имени. В случае Зонненталя это семидесятидевятилетняя венка, корибантка гитлеризма… старая карга, которая скоро окажется на смертном одре, вкусит смерть и увидит суд…
А другой?
Я прожил более пятидесяти лет, мне пришлось постичь многие глубины жизни, и одну мудрость я усвоил: за каждое злодеяние, которое совершил, мне пришлось искупать вину, хоть и через десятиления. Так или иначе, рано или поздно, часто тогда, когда уже почти все забыто. Не напоминают ли иногда коктейли, которые мистер П. пьет в добытой таким образом квартире, смесь курарина и цианида… не звучат ли иногда в его ушах те «Четыре серьезные песни», которые доносятся сквозь маршевую поступь его радио?
Итак, после этой бесконечной зимы, которая, кажется, приспособилась к общему девизу «северян», я снова в Берлине, где как раз готовятся праздновать день рождения Гитлера, и этот национальный праздник заранее документирован наводнением всех отелей всеми оберштурм-, штурм-, торнадо- и ураганными фюрерами, которыми располагает Германия и чьи отвратительные ботфорты можно увидеть у дверей всех гостиничных номеров.
Сначала я встречаю Ганса Альберса, с которым пью чай в его квартире с видом на Тиргартен, вероятно, немыслимо дорогой, набитой сомнительным антиквариатом, который он бесспорно считает подлинным.
