Дневник посла Додда полностью

Пятница, 14 сентября. По приглашению министерства иностранных дел мы с Мэтти поехали в знаменитый оперный театр в Шарлоттенбурге, чтобы послушать премьеру «Тангейзера». В бывшей императорской ложе расположились Гитлер, Папен, Геббельс и генералы Бломберг³ и Фрич⁴. Рядом с нами сидел посол Черрути с супругой. В противоположном конце нашего ряда сидели супруги Франсуа-Понсэ. Все ложи занимали дипломаты, зал был переполнен. Увертюра, как принято в Германии, зазвучала точно в назначенное время. В первом антракте почти все зрители в партере встали и некоторое время, повернувшись к ложе Гитлера, отдавали нацистское приветствие. Во втором антракте повторилось то же самое. Все зрители, а также актеры были в восторге от присутствия канцлера; говорят, такого восторга не было даже в те времена, когда в императорской ложе сидели Гогенцоллерны.

Папен, несмотря на то, что случилось с ним 30 июня, и на все то, что он в свое время говорил мне, во время антракта беседовал с Геббельсом, которого он так резко осуждал в разговоре со мной и который, как говорит сын Папена, требовал смерти вице-канцлера. Странно: Папен ненавидит Геббельса, Бломберг тоже дал мне понять, что ненавидит Геббельса и желает его отставки, Фрич ненавидит Бломберга, и оба, как говорили, до 30 июня ненавидели Гитлера. Теперь же все они сидят рядом, словно лучшие друзья!

Во время одного из антрактов ко мне подошла синьора Черрути и после всяких притворных дипломатических намеков сказала:

– Вы не забыли, что я говорила, когда была у вас 29 июня?

Разумеется, я не забыл этого. Супруги Черрути, конечно, знают, что я люблю их диктатора не больше, чем самовластного фюрера. Размышляя о проблемах и пороках нашей цивилизации, я раздумываю и о том, не следует ли американскому правительству отозвать меня. Я был бы не прочь оставить эту должность.

Воскресенье, 16 сентября. Сегодня у Орме Уилсона был дан обед в честь советника нашего посольства в Париже Маринера, который возвращается туда после поездки в Варшаву, где он изучал позицию польского правительства по отношению к Франции и Лиге наций. Держался он по всем правилам дипломатического этикета. Мы пришли на этот обед только для того, чтобы нас не сочли нелюдимыми. Интересных разговоров не было, и ничего нового мы там не узнали. Гораздо приятнее было бы пообедать дома и почитать хорошую книгу, если только такую книгу можно найти в наше время.

Среда, 19 сентября. В одиннадцать часов утра я по просьбе нашего государственного секретаря посетил доктора Шахта. Он принял меня очень сердечно. После того как мы обменялись приветствиями, я откровенно сказал, что отношения между нашими странами едва ли улучшатся, пока в Соединенных Штатах все убеждены, что Германия готовит новую войну. Какую пользу могу я принести в Берлине, когда Германия идет навстречу мировому или общеевропейскому конфликту? Если меня ждет здесь заведомая неудача, не лучше ли мне вернуться в Соединенные Штаты и остаться там?

Он был поражен и сказал:

– Вы не должны уезжать, это будет иметь плохие последствия.

Но что может сделать человек с моим образом мыслей в стране, где создалась такая неблагоприятная атмосфера? Шахт продолжал:

– Весь мир объединяется против нас; все осуждают Германию и стараются бойкотировать ее.

– Да, – согласился я, – но едва ли вам удастся прекратить все это, вооружаясь до зубов. Если вы начнете войну и выиграете ее, то все равно потеряете больше, чем приобретете. На этом все могут только потерять.

Когда Шахт заметил, что немцы не так уж интенсивно вооружаются, я возразил ему:

– В январе и феврале Германия закупила у американских самолетостроителей на миллион долларов первоклассных аэропланов и уплатила за них золотом.

Он смутился и хотел было отрицать это, но, увидев, что я готов подтвердить свои слова документом, сказал:

– Да, видимо, вам все известно, но мы вынуждены вооружаться.

После этого он признал, что партия Гитлера полна решимости начать войну, народ тоже готов к войне и хочет ее. Лишь немногие члены правительства понимают опасность и не согласны с этим. В заключение Шахт заметил:

– Но мы намерены выждать лет десять. А тогда, быть может, нам удастся и совсем избежать войны.

Напомнив ему его речь, произнесенную недели две назад в Бад-Эйлзене, я сказал:

По торговым и финансовым вопросам у меня с вами в основном расхождений нет. Но почему вы в своих публичных выступлениях не говорите германскому народу, что нужно отказаться от военных настроений?

– Я не рискую говорить об этом, – ответил он. – Я могу касаться только того, что имеет отношение к моей специальности.

Откуда же в таком случае может немецкий народ узнать, какова истинная опасность войны, если никто не затрагивает эту сторону вопроса? Шахт снова подчеркнул, что он против войны, и добавил, что употребил все свое влияние на Гитлера, «этого великого человека», как он выразился, дабы предотвратить войну⁵. Я сказал: