Только этой верой и жила Милодара. Тетка Добрава чуяла неладное, но помалкивала, лишь работу подкидывала юной красавице. Милодара не прекословила, делала все, что скажут, и даже улыбалась. Видела, как расцветает в теткином сердце довольство, как пускает корни спокойствие. Пусть думает, что Милодара мечтает о свадьбе. Пусть верит, что нет для нее ничего сладостнее, чем стать женой старого Ходоты и почивать с ним на пуховых перинах… Тетка Добрава верила и с каждым днем становилась все мягче, все добрее.
Шло дело к вечеру. Тетка отдыхала на лавке после трудов дневных, а Милодара при свете свечки дошивала жаркий молодой узор на рубахе, что старому жениху в подарок предназначалась.
— Жаль только, тетушка, что не подумали мы такую же рубаху для Несмеянко вышить, — сказала Милодара вполголоса. — На чужбине она бы ему сердце грела, о доме родном напоминала.
— Не очень то хотел он о доме помнить, — проворчала тетка, — раз с дружиной Остромира связался.
— Не верю я, что Несмеянко нас позабыл… Прибежит перед походом попрощаться с нами, а мы ему даже подарочка не приготовили.
Покраснела тетка Добрава, засопела. И без Милодариных слов совесть по ночам мучила. Прибегал Несмеянко попрощаться, да не стала она Милодаре говорить, не стала звать, чтоб не бередил он девку, не смущал рассказами о дальних походах.
— Приходил уже Несмеянко, — буркнула тетка. — Ушли дружинники из Киева, дня четыре как ушли. Забегал Несмеянко проститься, да поздно было и не стала я тебя тревожить.
Чуя вину свою, Добрава Милодаре в лицо не смотрела, но если хоть на миг оторвала б она глаза от дощатого пола и взглянула бы на племянницу, то испугалась бы до смерти. Побелела Милодара страшно, стала цвета полотняной рубашки, которую расшивали ее ловкие пальцы. Посинели губы алые, ввалились глаза, потемнели.
— Все ушли? — прохрипела Милодара.
— Все, все, — закивала Добрава, радуясь тому, что племянница не кричит, не плачет. — Несмеянко ушел. Милица бегала на городские ворота и рассказывала, что он скакал прямо за воеводиным сыном…
— Горислав ушел, — выдохнула Милодара чуть слышно. Только пламя свечки качнулось от ее слов.
— Что? — не расслышала тетка. — О чем ты толкуешь?
— Жаль, что с братом не попрощалась, — через силу проговорила Милодара. — Но ничего, не навечно ушли они. Вернется когда-нибудь он из похода, войдет в нашу избу, поклонится…
— Ох, не знаю, вернется ли, — покачала головой Добрава. — Отряд Остромира не дань собрать должен, а с вятичами навеки поселиться, чтобы править ими. Несмеянко слыхал, хочет князюшка всемудрый владения свои укрепить, вот и послал верных людей на север. Но о чем князюшка наш мыслит, не нашего ума дело. Может, когда и вернется Несмеянко. Может, и нет.
Невыносимая боль стиснула грудь Милодары. Пламя свечки заплясало, засеребрилось перед глазами. Повеяло на нее странным запахом… Все вокруг потемнело…
— Милодара! Девочка, да что ты? — завизжала тетка, но Милодара этого уже не слышала.
Вскочила Добрава на ноги и с ужасом смотрела на тело племянницы, распростертое на полу.
Свадьба не то чтоб недалеко была, а уж на порог взошла да в сенях показалась. Давно обо всем было сговорено промеж Ходоты и дядьки с теткой, и о приданом хорошем речь шла, и о красоте и покорности невесты. Сама Милодара к жениху не выходила, обычай не позволял, и только слушала, как тетка Добрава восхваляет мудрость и зажиточность Ходоты. Иной бы и позарился на обильное приданое, что давал за Милодарой кузнец Силан, восхитился утварью домашней, холстинами без счету, сундуками затейливыми, собственноручно старым кузнецом коваными, подушками пуховыми да одеялами беличьими.
Да только втрое больше было всякого добра у Ходоты, и будь живы его мать да отец, непременно воспротивились бы, чтоб сын этакую бесприданницу в дом вводил.
Но никто не стоял над Ходотой, никто не противился его выбору. Приготавливал он в доме палаты для будущей жены, каменья самоцветые в шкатулки складывал, шубы куньи да лисьи выбирал. Все представлял себе, как заиграет необычайная красота Милодары, когда она хозяйкой войдет в его богатые хоромы.
Гордым соколом прогуливался Ходота по лавкам с товарами, нетерпение еле сдерживал. Когда ж лебедушка белая наконец на постель к нему взойдет, ночи его длинные, мучительные скрасит?
Тяжко спалось Ходоте в последние ночки неженатые. Засыпал с трудом, просыпался без причины, затемно, а в промежутке грезилось ему нехорошее. Будто плачут где-то женщины, громко, надрывно, как близкого и любимого оплакивают. Плачут рядом, так что сердце от муки разрывается, но разглядеть их нельзя. Кругом все черным-черно, дымно так, что аж горло дерет, и бродит Ходота словно старик безглазый, тыкается в чаду, чтоб найти тех, кто плачет, а найти никак не получается.
