Поравнявшись с домом, в котором жила, девица споткнулась и едва не влетела в раскрытое окно подвала. Уцепившись за стену, она с трудом удержалась на ногах.
— Нехорошо так, девонька, жизнь прожигать, — высунулся из окна бородатый старик. Это был Федька-сектант.
— Да пошел ты… — грубо отозвалась девица.
— Помолюсь, девонька, я за твою душу. Хорошо помолюсь, — вздохнул старик, — и Господь все управит.
— Нет никакого Бога, — зло отозвалась девица и, порывшись в сумочке, вытащила крупную купюру, сунула старику. — Вот тебе, дед, лучше выпей за мое здоровье!
— Не пью я. А деньги возьму. На храм Божий пожертвую. Храму ой как нужны деньги.
— Ты мне вот что скажи… — Девица пьяно рыгнула. — Это твой господь тоже управил? — она махнула в сторону сгоревшего флигеля.
— Где ж ты так нагрузилась? — нахмурился старик.
— В гостинице «Красная»! — нагло ответила девица. — Судно пришло с иностранными моряками! Угощали щедро. Так что, кто управил?
— Господь друга моего спас, — вздохнул старик, — не было его, как загорелся дом. Значит, он и управил.
— Добрый ты, — тяжело вздохнула девица, — хороший человек. А вот я пропащая.
И, неожиданно усевшись на землю, она залилась пьяными горючими слезами. Старик вышел из дома, подошел к ней, поднял за плечи.
— Плохо тебе, девонька?
— Ой, плохо… — рыдала пьяная девица.
— Пойдем-ка ко мне. Я чай с травками заварю, он хмель из тебя-то и выгонит, душу успокоит.
Как послушный ребенок она пошла за ним. Минут через 15 уже сидела в чистенькой, но бедно обставленной комнатке в подвале, потягивая горячий травяной чай, и трезвела на глазах.
Отличительной чертой этой скромной, но уютной комнаты было то, что все стены ее были увешаны иконами. Некоторые из них были довольно дорогими, оправленными в серебро, а некоторые — простыми, в деревянных рамах.
— Давно в Бога веришь? — спросила девица, как-то разом растеряв всю свою наглость.
— Всю жизнь. Я же много лет в монастыре жил. Как монастырь закрыли — теперь здесь.
— Монахом был? — Глаза девицы округлились.
— Священником.
— Да ты что! А чего ж не постреляли-то тебя?
— Да вот не постреляли. Господь защитил. Даже не арестовали. Господь видит, что слово его на земле несу, вот и защищает по мере возможности.
— А я думала, ты в лагере с этим другом своим, который не сгорел, познакомился. Манька сказала, что мужик этот, Антон, в лагере сидел.
— Артем, — поправил ее старик, — звали его Артем. Нет, мы много лет знакомы. Еще когда я при монастыре жил, Артем часто до нас приходил.
— Тоже верующий?
— Нет, — старик покачал головой, — не верил он, к сожалению. Литейщиком он был и кузнецом. Колокола делал. Нам колокола отливал. И были они живые. Дар у него божий.
— Как это — живые колокола? — не поняла девица.
— Да вот так. Колокола имеют живую душу, сходную с душой человеческой. Спасти человека могут, а могут и погубить, если большой грех совершил. Не каждому дано колокола отливать. У Артема дар божий. Он всегда этим занимался. А как вернулся из лагерей, вспомнил давнее мастерство.
— Где же теперь твой друг?
— Исчез. Вот как раз перед пожаром. Я все ждал его, а его нет.
— Уехал, может, к родственникам, — девица передернула плечами.
— Никого в живых у него не осталось. Ни одной близкой души на свете. Чую, беда приключилась с ним, да ничем помочь не могу. Только молиться.
— Интересный ты человек! — засмеялась девица. — За других переживаешь, а за себя как?
— А за меня Господь печется и в обиду не даст. Все предопределено Господом свыше. И гонения на веру мою, и страдания за свою праведность — за все воздаст Господь по заслугам. Каждому свое.
Поблагодарив старика за чай, девица ушла из уютной комнаты. Поднявшись к себе, тщательно заперлась на замок.
Зина (а это была именно она) сняла тяжелый рыжий парик, вытерла взмокший лоб. Вот уже третий день она жила на Запорожской, снимая комнату у Маньки и пытаясь нащупать след исчезнувшего Артема. Она с увлечением изображала вечно пьяную проститутку. И даже вошла во вкус, чувствуя себя настоящей актрисой.
И вот теперь перед нею впервые забрезжил некий свет. Она узнала не только профессию Артема, но и то, что когда-то он был связан с монастырем, отливал там колокола. Решив выяснить у Федьки-сектанта название монастыря, Зина легла на неудобную, жесткую постель.
Снять комнату на Запорожской и разузнать как можно больше об исчезнувшем друге покойного Михалыча было ее первым шагом. И шаг этот очень понравился Бершадову. Теперь ей предстояло сделать второй.
Было около шести утра, когда Зина, надев парик, вышла на крыльцо дома. От вчерашнего ливня не осталось и следа. Небо было ясным, как лазурь. Сквозь редкие облака пробивались уже яркие и слепящие полоски солнца. Крестовская с наслаждением вдыхала чистый после дождя воздух.
Без грамма ночной косметики она чувствовала себя неуютно. Одно утешало — мало кто встает в этом доме так рано.
