Было хуже, чем на шаре, — подумать только, что будет с людьми, которые находились во встречном поезде! Я плакал и вздыхал, но это было бесполезно. Я жалел, что пошел на станцию, хотя мама мне запретила мне туда ходить. Я думал обо всем дурном, что сделал на своем веку, и какое лицо ссделалось у дяди Самсона, когда я ему рассказал, что уронил его зубы в колодец, и как Бесс сердилась, когда я на прошлой неделе, в лунную ночь, сидел под роялем и ее поклонник спросил ее, любила ли она прежде, и она отвечала: «Никогда!», а я высунулся и закричал: «О, какая чудовищная ложь! Бесс, разве ты не помнишь поездку, когда понесла лошадь?» Но я все мчался вперед, пока не узнал, что отъехал на шесть миль, потому что подъезжал уже к следующей станции: я мог ее видеть. Там стоял пассажирский поезд и на дебаркадере[52] были люди — о, это был ужаснейший момент!
Спустя этак минуту я пролетел мимо, точно мною выстрелили из пушки, потом был страшный шум, точно что-то разорвалось и сломалось, и что-то стукнуло меня по голове, как будто обозлилось на меня.
Все это рассказала мне Бетти, потому что я часа два был без сознания.
Когда я пришел в себя, я лежал на скамейке на станции и около меня стояло все мое семейство. Доктор Мур сказал, что у меня сотрясение мозга, но он думает, что я поправлюсь, от меня, мол, трудно избавиться, и это жаль. Бесс сказала, как ему не стыдно, и это было благородно с ее стороны, особенно, если вспомнить, как я с ней поступил тот раз, когда залез под рояль.
Ох, я никогда больше так не буду!
Кажется, Билл, увидев, как удирал его поезд, побежал к телеграфу и сказав телеграфисту: «Телеграфируйте „молнию“ в Гарфорт, чтобы переставили стрелку!» Он сделал это, не зная, что я был на поезде, но если бы даже он это знал, то не было бы никакой разницы, как говорит Билл: как бы он ни любил меня, раз дело шло о человеческих жизнях, он не мог медлить. Только что успели переставить стрелку и задержать пассажирский поезд, как я уже промчался мимо и въехал прямо в товарную станцию, через дорогу.
Все думали, что я разбился в мелкие кусочки, но я заполучил только огромную шишку на голове и синяк на руке; к счастью, меня выбросило в вагон, нагруженный фабричным хлопком. Машина совсем скапутилась, семь товарных вагонов разбито и масса клади была совершенно испорчена.
Только что я дописал до этого места, как пришла Бетти и рассказала мне, что город держал совет и решил запереть меня в тюрьму. Она говорит, что написали так:
«Принимая во внимание, что Джордж Гаккетт — мальчик неисправимый и уже неоднократно был причиной больших убытков для города, совет постановил:
1) заключить его в тюрьму на шесть месяцев, дабы опять водворить в обществе мир и порядок;
2) выразить его семейству соболезнование, но к самому преступнику отнестись со всей строгостью закона».
Бетти говорит, что рассказала мне это с тем, чтобы я успел еще убежать, так как они придут за мной только завтра. Итак, прощай, мой дневник, прощай надолго. Я еще не решил, отправлюсь ли в Буффало на корабль, где английские матросы охотно примут меня, или останусь здесь и пойду в тюрьму.
Горько для маленького мальчика, который ни разу в жизни не хотел поступить дурно, для несчастного ребенка, с которым два-три раза случилась беда, идти в тюрьму. Бетти торжественно поклялась каждый день приносить мне корзину с пирожками и пирожными. Надеюсь, что за это время у меня сойдет краска и вырастут волосы.
Все это одно дурачество. Доктор это выдумал, чтобы напугать меня. Они не могут бросить меня в тюрьму, но хотят в следующий раз запереть меня, если я опять уеду один на товарном поезде.
Никогда больше так не буду. Довольно и этого урока. Отныне я не сделаю ничего дурного. Бесс хочет сегодня вечером пригласить общество на игру в крокет. Мне хотелось бы кого-нибудь нанять, кто мог бы сказать ей, что все крокетные шары мы с Чарли употребили на устройство турецкого базара, когда устраивали представление.
Наконец-то я все-таки стал хорошим мальчиком! Я сказал матери Джонни, что очень жалею, что по своей неосторожности чуть не отравил его и причинил ему столько бед. Я не согласился бы снова подняться на шаре, даже если бы мне позволили лететь даром. Нет, право же нет! Я очень исправился, и даже моя сестра Бесс говорит, что не узнает маленького брата. Причиной то, что со мной был ужасный случай, который легко мог иметь очень серьезные последствия — но этого не случилось! Слезы наворачиваются на глаза, когда я думаю о том, как огорчилась бы моя мать, если бы ее единственный сын утонул и погиб ужасной смертью.
