– Господа, завтра опять допрос в те же часы! – весело сказал нам лжепрезус. – Мы не арестуем вас и вполне полагаемся на ваше честное слово, что вы не выйдете из ваших квартир!
– Позвольте мне вот с ним! – попросил Прокоп, указывая на меня.
– Можете-с.
Затем было дано еще несколько разрешений совместного жительства, что возбудило новый фурор и новую популярность.
На другой день опять допрос и ужин – с тою же обстановкой. На третий, на четвертый день и так далее – то же. Наконец, на седьмой день, мы так вклепались друг в друга и того сами на себя наболтали, что хоть всех на каторгу, так впору в тот же день нам было объявлено, что хотя мы по-прежнему остаемся заарестованными на честном слове в своих квартирах, но совместное жительство уже не допускается.
Когда я брался за шляпу, производитель дел таинственно отвел меня в сторону и до крайности благожелательно сказал:
– Знаете, а ведь ваше дело очень плохо!
– Неужели?
– Так плохо, что самое малое, что вас ожидает, – это семь лет каторги. Разве уж очень искусный адвокат выхлопочет снисхожденья минут на пятнадцать!
– Это ужасно!
– Что делать! Уж я старался – ничего не поделаешь! То есть, коли хотите, оно можно…
– Ах, сделайте милость!
– Можно-то можно, только, вот видите ли… подмазочка тут нужна!
– Но сколько? Скажите!
Производитель дел с минуту подумал, пошевелил пальцами, как бы рассчитывая, сколько кому нужно, и наконец произнес:
– Вы стами тысяч можете располагать? – Я даже затрясся весь. – Сто тысяч! Да у меня и всего-то пять билетов второго внутреннего с выигрышами займа… на всю жизнь, понимаете? Сто тысяч! Да ежели в сентябре не выиграю по малой мере сорок тысяч – я пропал!
– Ну, в таком случае дайте хоть два билета!
– Два – с удовольствием! С величайшим удовольствием! Два билета – и я буду совершенно чист?
– Чисты как алмаз – ручаюсь. Так завтра утром я буду у вас.
– О, с удовольствием, с величайшим удовольствием!
Мы крепко пожали друг другу руки и расстались.
Это была первая ночь, которую я спал спокойно. Я не видел никаких снов и ничего не чувствовал, кроме благодарности к этому скромному молодому человеку, который вместо ста тысяч удовольствовался двумя билетами и даже не отнял у меня всех пяти, хотя я сам сознался в обладании ими. На другой день утром все было кончено. Я отдал билеты и получил обещание, что еще два-три допроса – и меня не будут больше тревожить.
Но вот наступил вечер – кареты нет. Пришел и другой вечер – опять нет кареты. Я начинаю беспокоиться и даже скучать. На третий вечер – опять нет кареты. Это делается уже невыносимым.
Бродя в тоске по комнате, я припоминаю, что меня, между прочим, обвиняли в пропаганде идеи оспопрививания, – и вдруг обуреваюсь желанием высказать гласно мои убеждения по этому предмету.
«Напишу статью, – думал я, – Менандр тиснет, а при нынешней свободе книгопечатания, чего доброго, она даже и пройдет. Тогда сейчас оттиск в карман – и в суд. Вы меня обвиняете в пропаганде оспопрививания – вот мои убеждения по этому предмету: они напечатаны, я не скрываю их!»
Задумано – сделано. Посыльный летит к Менандру с письмом:
«Любезный друг! Ты знаешь, как горячо я всегда принимал к сердцу интересы оспопрививания, а потому не желаешь ли, чтоб я написал для тебя об этом предмете статью?»
Через час ответ:
«Ты знаешь, мой друг, что наша газета затем, собственно, и издается, чтобы распространять в обществе здравые понятия об оспопрививании! Пиши, сделай милость, пиши! Статья твоя будет украшением столбцов»…
Стало быть, за перо! Но тут, на первых же порах, затруднение. Некоторые полагают, что оспопрививание было известно задолго до Рождества Христова, другие утверждают, что
