– В ту пору, как застигла нас эта катастрофа, – рассказывал мне Петр Иваныч, – душно мне стало, так душно! Идите, говорю, с моих глаз долой! Всех на выкуп, в казну! И зачал, брат, я спешить! Горит у меня под ногами – да и только. Получу, думаю, выкупную ссуду, землю, которая получше, себе отрежу – и начну, благословясь, вольным трудом работать. То есть и сплю, и вижу, как этот вольный труд начнет у меня действовать! Ну-с, хорошо. Окрутили меня живым манером: опекунскому совету долг вычли (я, братец, на тридцать семь лет занимал, а с меня вдруг все вычли), кой-какие частные долги удовлетворили, остальное выдали на руки. Ну, слава богу, думаю, хоть и не бог знает сколько суммы осталось, зато вольный труд теперь у меня сам собой пойдет! Поехал к Бутенопу, накупил машин – то есть какая сеноворошилка у меня была: ну просто конфетка! – нанял рабочих и сижу, жду у моря погоды. Месяц у меня идет, другой идет – я все молчу, все деньги плачу. Иногда, знаешь, разберет меня зло, что все как будто не так; вспомнишь это, как прежде распоряжался, и выбежишь в поле. Ни души, сударь! Тишина, братец, мертвая: ни голосу, ни шелесту; солнце сверху так и льет! «Где вы, черти!» – ни звука. Словно все умерли! А сердце так и кипит. Побегаешь, покружишься, наткнешься на борозду, упадешь – домой! Ах какое это чувство, мой друг! Какое это ужасное чувство, когда в тебе кипит, и вдруг – никого! Натурально, сейчас за управляющим: «Разбойник! дармоед!» И что ж! Первое в ответ: «Не извольте ругаться!» – «Не в ругательстве дело, курицын ты сын! Не ругаюсь я, а чего ты, мерзавец, смотришь? Отчего в поле никого нет!» – «Оттого, что рабочие отдыхать пошли». – «Отдыхаете, бестии! Все-то вы отдыхаете!» – «Помилуйте, Петр Иваныч, вы вот только что чай откушали, а мы еще где до свету встали!..» Ну, успокоишься, то есть не успокоишься, а скажешь себе: «Ну вас к чертям, распинайте!» Сядешь, это, за книжку, потом позавтракаешь, жена «варьяции на русские темы» сыграет, дети придут: «Папа! пойдем в парк либо на пруд рыбу ловить!» Таким манером пройдет еще часа три-четыре – опять не утерпишь и побежишь в поле. Ни души, сударь! «Да надо же отдохнуть народу!» – уж огрызается тебе в лицо управляющий. Потом обедать, потом послеобеденный сон, потом чай, потом гулянье. Нагулявшись, опять в поле… ни души! Все уж пошабашили и собираются ужинать. Так я его и не видал, как он там вольным трудом работает! Возьмешь с собой в сумерки управляющего и пойдешь с ним по полям. «Так, что ли, разбойник, пашут?» – «А то как же еще!» – «Так, что ли, мошенник, жнут?» – «Да вы, сударь, сами изволили бы показать, что от нас требуется!» Мерзавец! Знает ведь, анафема, что я показать не могу! Бился я, бился таким манером, наконец бросил. Жду. Осенью живо обмолотили, вывеяли, ссыпали. Рожь уродилась сам-четверт, овес – сам-третий, гречиха – не собрали семян. «Подлецы! Разве так вольный труд должен давать! Ведь он сам-десят должен давать – да и тогда только концы с концами свести можно!» Молчат. «Да что вы молчите, анафемы? Говорите по крайней мере отчего это?» – «С землею у нас, Петр Иваныч, ничего не поделаешь! Холодная!» – «Как холодная? Все была теплая, а теперь холодная сделалась!» – «И прежде была холодная, только прежде потому теплее казалась, что мужички подневольные были!» Сел я тогда за хозяйственные книги, стал приход и расход сводить – вижу, в одно лето из кармана шесть тысяч вылетело, кроме того что на машины да на усовершенствование пошло. Нет, думаю, шалишь! Таким образом никакой выкупной ссуды недостанет! Надо это дело бросить! А тут кстати хороший человек нашелся, надоумил меня. «Зачем, – говорит, – вам, Петр Иваныч, беспокоиться! Сдали бы вы мне землю по рублю серебром за десятинку на круг, а сами бы в Москву или на теплые воды!» Что ж, думаю, чем по пяти тысяч в год убытку терпеть, лучше хоть тысячу чистоганчиком получить! Взял да в одну минуту и порешил дело! Подмахнул контракт на двенадцать лет; машины, скот, семена и другое имущество сдал арендатору и велел укладываться в Москву. «Лес чтобы не рубить, Иван Парамоныч!» – «Зачем, ваше превосходительство, лес рубить!» – «Ведь ты, Иван Парамоныч, меня не обманешь – аренду выстоишь?» – «Зачем, ваше превосходительство, обманывать! Креста, что ли, на мне нет!» – «Ну, то-то же! Теперь с богом! Трогай! В Москву!»
– Ну-с, дальше-с!
