Положим, что все эти страхи мнимые, но если уж они забрались в область сновидений, то ясно, что и в реальной жизни имеется какая-нибудь отрава. Если человеку жить хорошо, то как бы он ни притворялся, что жить ему худо, – сны его будут веселые и легкие. Если жить человеку худо, то как бы он ни разыгрывал из себя удовлетворенную невинность – сны у него будут тяжелые и печальные. Нет сомнения, что в сороковых годах я написал «Маланью» и, следовательно, в некотором роде протестовал, но так как, говоря по совести, жить мне было отлично, протесты мои шли своим чередом, а сны – своим. Теперь же, хотя я и говорю: «Ну слава богу, свершились лучшие упования моей молодости!» – но так как на душе у меня при этом скребет, то осуществившиеся упования моей юности идут своим чередом, а сны – своим. Скажу более: сны едва ли в этом случае не вернее выражают действительное настроение моей души, нежели протесты и осуществившиеся упования. Поэтому, когда я встречаю на улице человека, который с лучезарною улыбкой на лице объявляет мне, что в пошехонском земстве совершился новый отрадный факт: крестьянин Семен Никифоров, увлеченный артельными сыроварнями, приобрел две новые коровы – мне как-то невольно приходит на мысль: «Мой друг! И Семен Никифоров, и артельные сыроварни – все это осуществившиеся упования твоей юности, а вот рассказал бы ты лучше, какие истории во сне видишь!»
Печальные сны стали мне видеться с тех пор, как я был выбран членом нашего местного комитета по улучшению быта крестьян. В то время, как ни придешь, бывало, в заседание, так и сыплются на тебя со всех сторон самые трагические новости.
– Представьте себе: у соседа моего ребенка свинья съела! – говорит один член.
– Представьте себе: компаньонку моей жены волк искусал! – объясняет другой.
– А я вам доложу вот что-с, – присовокупляет третий. – С тех пор как эта эмансипация у нас завелась, жена моя нарочно по деревне гулять ходит. И что ж бы вы думали? Ни одна шельма даже шапки не думает перед нею ломать!
И таким образом мы жили в чаду самых разнообразных страхов. С одной стороны – опасения, что детей наших переедят свиньи, с другой – грустное предвидение относительно неломания шапок… Возможно ли, чтобы при такой перспективе мы, беззащитные, так сказать, временно лишенные покровительства законов, могли иметь какие-нибудь другие сны, кроме страшных!
Но этого мало. В одно прекрасное утро нам объявляют, что наш собственный председатель исчез неведомо куда, но «в сопровождении»… Признаюсь, это уж окончательно сразило меня! Господи боже мой! Что ж это будет, если уж начали пропадать председатели! И бог знает чего только не припомнилось мне по этому случаю: и анекдот о помещике, которого за продерзость приказано было всю жизнь возить по большим дорогам, нигде не останавливаясь; и слышанный в детстве рассказ о младенце, которого проездом родители выронили из саней в снег и только через сутки потом из-под снегу вырыли. «И что ж бы вы думали! Спит мой младенчик самым то есть крепким сном, и как теперича его из-под снегу вырыли, так он сейчас: «Мама»!» – так оканчивала обыкновенно моя няня рассказ свой об этом происшествии.
В следующую за пропажей председателя ночь я видел свой первый страшный сон. Сначала мне представлялось, что нашего председателя возят со станции на станцию и, не выпуская из кибитки, командуют: «Лошадей!» Потом виделось, что его обронили в снег… «Любопытно бы знать, – думалось мне, – отроют ли его и скажет ли он: «Мама!» – как тот почтительный младенец, о котором некогда повествовала моя няня?»
И, таким образом, получив для страшных снов прочную реальную основу, я с горестью убеждаюсь, что прежние веселые сны не возвратятся ко мне по малой мере до тех пор, пока не возвратится порождавшее их крепостное право.
Но возвратится ли оно?
Итак, я видел сон.
Мне снилось, что я был когда-то откупщиком, нажил миллион и умираю одинокий в chambres garnies.
Около меня стоит Прокоп и с какою-то хищническою тревогой следит за последними, предсмертными искажениями моего лица. Он то на меня посмотрит, то бросит ядовитый взгляд на мою шкатулку. По временам он обращается ко мне с словами: «Ну-ну! Не бойсь! Бог не без милости!» Но я, с свойственною умирающим проницательностью, слышу в его словах нечто совсем другое. Мне чуется, что Прокоп говорит: «Уж как ты ни отпрашивайся, а от смерти не отвертишься! Так умирай же, ради Христа, поскорее, не задерживай меня понапрасну!» Одно мгновение мне даже показалось, что на губах его мелькнула какая-то подлейшая улыбка, словно он уж заранее меня смаковал, – и ах как не понравилась мне эта улыбка!
Наконец я испускаю последний вздох, но не успеваю еще окончательно потерять сознание, как вижу: шкатулка моя в одно мгновение ока отперта, и Прокоп торопливо, задыхаясь, вытаскивает из нее мои капиталы…
Я умер.
