– Итак, приступим к делу. В сущности, это безделица – une misere! И ежели вы будете настолько любезны, чтоб пойти на некоторые уступочки, то безделица эта уладится сама собой… et ma foi! il n’en sera plus question![94] Итак, приступим. Несколько времени назад, в chambres garnies, содержимых некоторою ревельскою гражданкою Либкнехт, умер один господин, которого молва называла миллионером. Я вам сознаюсь по совести: существование этих миллионов еще не доказано, но в то же время, entre nous soit dit[95], оно может быть доказано, и доказано без труда. Итак, в видах упрощения наших переговоров, допустим, что это уж дело доказанное, что миллионы были, что, во всяком случае, они могли быть, что, наконец…
– Позвольте-с… умер… миллионы… Не понимаю, при чем же тут я? – все еще храбрится Прокоп.
– Я понимаю, что вам понять нелегко, но в то же время надеюсь, что если вы будете так добры подарить мне несколько минут внимания, то дело, о котором идет речь, для вас самих будет ясно как день. Итак, продолжаю. В нумерах некоей Либкнехт умер некоторый миллионер, при котором в минуту смерти не было ни родных, ни знакомых – словом, никого из тех близких и дорогих сердцу людей, присутствие которых облегчает человеку переход в лучшую жизнь. Здесь был только один человек, и этот-то один человек, который называл себя другом умиравшего, и закрыл ему глаза…
– Прекрасно-с! Это прекрасно-с! Называл себя другом! Закрыл глаза! Скажите, какое важное преступление! – все еще бодрил себя Прокоп.
– Покуда преступления действительно еще нет. Закрыть глаза другу – это даже похвально. Да и вообще я должен предупредить вас, что я и в дальнейших действиях этого друга не вижу ничего такого… одним словом, непохвального. Я не ригорист, Dieu merci[96]. Я понимаю, что только Богу приличествует судить тайные побуждения человеческого сердца, сам же лично смотрю на человеческие действия лишь с точки зрения наносимых ими потерь и ущербов. Конечно, быть может, на суде, когда наступит приличная обстоятельствам минута – я от всего сердца желаю, чтобы эта минута не наступила никогда! – я тоже буду вынужден квалифицировать известные действия известного «друга» присвоенным им в законе именем, но теперь, когда мы говорим с вами как порядочный человек с порядочным человеком, когда мы находимся в такой обстановке, в которой ничто не говорит о преступлении, когда, наконец, надежда на соглашение еще не покинула меня…
– Ну да! Это значит, что вам хочется что-нибудь с меня стянуть, – так, что ли?
– «Стянуть» – ce n’est pas le vrai mot[97], но сознаюсь откровенно, что если бы вы пошли на соглашение, я услышал бы об этом с большим, с величайшим, можно сказать, удовольствием!
– С кем же на соглашение – с Машкой, с Дашкой?
– В настоящую минуту я еще не нахожу удобным открыть вам, кто в этом деле истец. Вообще с потерпевшею стороной… Я полагаю, что покамест это и для вас совершенно безразлично.
– Однако, брат, ты фификус! – вдруг произносит Прокоп с какою-то горькою иронией.
Но видно, что краткое введение молодого адвоката уже привело его в то раздраженное состояние, когда человеку, как говорится, ни усидеть, ни устоять нельзя. С судорожным подергиванием во всем организме, с рычанием в груди вскакивает он со стула и начинает обычное маятное движение взад и вперед по комнате. По временам из уст его вылетают легкие ругательства. А молодой человек между тем так ясно, так безмятежно смотрит на него, как будто хочет сказать: «А согласись, однако, что в настоящую минуту нет ни одного сустава в целом твоем организме, который бы не болел!»
– А знаете ли вы, сударь, русскую пословицу: «С сильным не борись, с богатым не тянись»? – вопрошает наконец Прокоп, останавливаясь перед молодым человеком.
– Помилуйте! Я затем и адвокат, чтобы знать все прекраснейшие наши пословицы!
– Ну-с и что же!
– И за всем тем намерений своих изменить не могу-с. Я отнюдь не скрываю от себя трудностей предстоящей мне задачи; знаю, что мне придется упорно бороться и многое преодолевать, но – ma foi![98] – я надеюсь! И поверите ли, прежде всего я надеюсь на вас! Вы сами придете мне на помощь, вы сами снимете с меня часть того бремени, которое я так неохотно взял на себя нести!
– Ну уж это, кажется… дудки!
– Нет-с, это совсем не так странно, как может показаться с первого взгляда. Во-первых, вам предстоит публичный и – не могу скрыть – очень и очень скандальный процесс. При открытых дверях-с. Во-вторых, вы, конечно, без труда согласитесь понять, что пожертвовать десятками тысяч для вас все-таки выгоднее, нежели рисковать сотнями, а быть может – кто будет так смел, чтобы прозреть в будущее! – и потерей всего вашего состояния!
– Десятками тысяч! Однако это штука! Ни дай, ни вынеси за что – плати десятки тысяч!
