Сегодня два года в Вильховой. Если останусь жив — не жалею о таком варианте. За два года у немцев я узнал о жизни, людях, общественных законах значительно больше, чем за остальное время. Мои убеждения и мысли получили ту жизненную основу, которой не было, без которой убеждения — это только увлечения, без которых нет ни твердости, ни ненависти к противнику.
Два дня назад вновь арестовали Н. Бондарчука и Мишку Ферина, по прозвищу Лаптух, — за те же листовки (см. записи выше). Вечером явились три полицая на взводе.
— Ну, Коля, собирайся!
Тетка:
— Куда это вы? У него ноги болят.
— Надо, приказано.
— Да пусть до завтра они переночуют. Завтра они к вам, как быки, придут.
— Сегодня приказано.
— Да куда? Надолго ли? — плакала тетка. — Да что вы к ним пристали? Других людей, что ли, нет. Было ж им дознание.
— То маленькое было, теперь большое будет.
Мишка — дурило — раскричался:
— Что, опять мы, а тут весь колхоз читал. Киривник целу пачку привез. Рахивник читав. Пасечник. Все читали.
Старший полицай:
— Замолчи, мать твою… Не бреши. Только то скажи, що тоди сказал. А то капутнут тебя.
Позавчера тетка Миколы была в Грушке.
— Тут сидишь, так думаешь — все тихо. А там только на те решетки поглядишь да послушаешь, как кричат! В полиции хоть по-украински кричат. А там в жандармерии немец по-еврейски гергоче. Страх берет. В полиции подошла к дежурному. Там все по-новому теперь. Строго. Забор вокруг.
— Тут у вас с Вильховой два человека.
Совестливый какой-то дежурный.
— Есть. Что вам, передачу?
— Передачу, да увидеть бы сына хотела. Бондарчука.
— Нет, тетка, увидеть нельзя. Никак нельзя.
— Да хоть бы узнать, что с ним. Допрашивали их?
— Нет, не допрашивали. Тут еще до них человек двадцать надо допрашивать.
— А по сколько ж в день допрашивают? Скоро их?
— Ну, три-четыре допроса роблять.
Около была женщина. Жена какого-то старосты. Рассказала: «Приехал немец. Приказав щось чоловику. А вин не зробив. На другой день арестовали — ничего не знаю, де вин…»
Выскочил заместитель начальника (новый, из эвакуированных. Прямо сумасшедший какой-то).
— Что тут за люди? Почему здесь?
Дежурного свистнул по шее.
Старостиха упала в ноги.
— Дытынько! Паночек родимый, скажи, де мий чоловик?
— Встать. — Носком в плечи. — Встать!
Марфе:
— Вы зачем?
— Та передачу.
— За забор! Нечего здесь делать! За забор!
Ушла. Ну, думаю: «Все равно мне надо его увидеть…» Обошла вокруг, где уборные. Вижу — Миша выскочил. Потом Коля. Хоть полицаи кричали, он в ответ: «Ну чего кричишь? Разве вы не из таких людей, как и я».
— Тетя! Узнайте, за что нас держат. Нам никто не говорит.
Покрутилась, пыталась узнать. Ничего не вышло. Опять тем путем. Полицаю на призьбе:
— Та тут сын. Я ему передачу принесла. Хай торбины выдасть. (Що я ему ще буду говорить?)
Вышел… А полицай рядом стоит. Боится, может, чтоб оружия не передала. В корзине тоже все перевернули.
К жандармерии. Слышит — немец кричит у дежурного:
— «Мне бы Фрая, от сестры его жены передать дюже треба».
— Не можно зараз. Допрос идет. Троих партизан спиймали.
Заключение:
— Два месяца назад с ними говорить можно было. А теперь бешеные все, будто их собаки покусали.
В Умани с площади «добровольцы» угнали несколько немецких машин с оружием и снаряжением. Говорят, ушли в партизаны.
Столицу слышно!
16-го сидел в хатенке — писал. Стук в двери. Евангелист[32] и Доцент. Вид у обоих заспанный. Глаза припухшие — похоже после пьянки (четырнадцатого был покров, в некоторых окрестных селах «храм»).
— Что с вами?
Смеются:
— На празднике были.
— Где?
— Мало ли мест.
— Ну, как дела, что нового?
Они понимают: спрашиваю о связи. Делают равнодушный вид. Евангелист:
— Ничего особенного. С питанием плохо. Для анода есть. Для канала нет теперь…
Доцент:
— От меня пришлось убрать. Там, говорят, наверное, радио есть, раз провода и ток.
Евангелист вынимает карты. Играем в подкидного. Ухмыляется.
— Только музыку слышали. Я уже ему говорил: «Батарею о голову разобью, если не дашь информации». Не дал.
Продолжаем играть. Наконец:
— Нет, Леонидович. Это ерунда. Москву слышали. Вот что.
— Честное слово?
— Чей ход? Мой. Взятка. Еще десятка. Ну (к Доценту), твое слово.
Так и рассказывает сначала за игрой, прерывая разговор об игре радиотерминами («концентрация»), потом, отложив карты. Доцент:
— У меня стало нельзя. Это правда. Пришел один из властей: «Вы слишком много на себя берете. Раз у вас электростанция — значит, можно заряжать аккумуляторы, значит, и радио может быть. Вот тут у вас везде провода. Антенна готовая» Пришлось убрать. Устроили у него. Слушали половину ночи. Поймали три советских станции. Теперь ваше слово (к Евангелисту).
