Хлопают двери у соседей. Скрипят шаги. Останавливаю Л. Злится.
«Машингория» — ручная машинка — постоянно портится. На винте съедена резьба (вместо кнопки винт). Л. наматывает нитки. Лопаются ремни. Рвет их зубами. Сшивает. Теряет иголки. Перетряхивает солому.
Я обычно у аккумулятора. Проверяю искру. Когда длинная, Л. радуется.
— Хорошо.
Иногда на синюю лампочку напряжения. Нарушаю контакт по шепоту «стоп». Он крутит, скинув кожух и шапку. Ремни скользят. Колотит по колесам — насечки. Кажется, звон на все село.
— Тише.
— Сейчас.
Иногда скрипит пронзительно, а Москвы нет. Или заряд все слаб… Несколько дней назад поймали только последнюю фразу немецкой сводки: «Оставили русский город…» В сводке за 30-е типичное признание о сдаче Коростеня. Атаки по обе стороны Житомира.
Дома ему устраивают скандалы: «Куда ты ходишь по ночам? Ты хочешь, чтобы всех нас побили?»
— В гости? А що я не бачив, щтобы горилки брав. Нащо иголки?
Старухе самым страшным кажутся иголки.
А в воробьином убежище опаснейший враг — кот. Он поселился за перегородкой. Иногда устраивает возню — настораживаешься. На днях стянул у Л. бутерброды с маслом.
Новый год. Встретили невесело. Мария раньше: «Встретим по-партизански. Поймаем зайца, запорем. И чтоб было немного водки». Заяц не поймался. Водки не нашлось. А у меня разболелись зубы. Из-за них проснулся, едва заснув. Дождался двенадцати. Слил в стопку остатки водки из бутылки, чуть спирту. Набралось полстопки. Все спали. Тихонько вышел. Потом разбудил Марию. «С новым годом!» Уснул, обрадовавшись, что зуб притих.
Убежище! В это все упирается. В воробьином все слышно — печатать нельзя… Л. повторяет: «Надо в землю». Я уже десятки раз воображал и рисовал на бумаге. Но где? По дороге заглядывал в каждый ярок. Попробуй избежать следов. А главное — куда землю.
Сколько раз подолгу не спал, подыскивая. Ребята мямлили: «Негде». Спорили: в хозяйстве или за селом. Я злился. Если б не мой старик, давно бы выкопал такой лабиринт.
Н. предложил, приехав на праздник:
— Сколько ни искал — одно место. Только близко от дороги колодец.
— Сколько?
Метров пять. Но ход можно в сарай.
Выясняется: во дворе Иг.[34] — националиста.
— А как же он?
— Я его держать буду в руках.
— Надо осмотреть.
Мария запротестовала:
— Это отдаться националистам!
Шофер настаивал на своем варианте.
— Здесь никто не ходит. Следы? Я бабу заставлю пять раз санями проехать — никаких следов не будет. Лешка? Да он раз в три дня дома ночует. Он дальше уборной и не ходит.
Это хороший выход. Он мне нравится. И хотя ребята мямлят: «А на виду. Как же сообщаться?» — я готов согласиться. Вопреки им. Лучше что-нибудь, чем перманентное откладывание.
Опять пахнет озоном.
Ночью слышно вновь — где-то артиллерия. Люди спрашивают: «А за скилько ее чуты? В якому наспрямку це?»
30-го приняли отрывок немецкой сводки. Сдан Коростень. Вчера старуха пришла с базара:
— Де та Била Церква? Далеко. Колы ще балакали, аж зараз ее взялы…
Ночевал у нее какой-то уманский. Говорит, есть немцы в Белой. Ночью налетели танки. Большинство и выскочить не успели.
Железную дорогу, что на северо-востоке от нас, не возобновляют, зато гоняют людей на шоссейную Колодистое — Каменная Криница. Прочищают канавы от снега. Девчата рассказывают:
— Едут на машинах немцы. Молоденькие совсем. Кричат нам: «До дому! До дому! Капут война! Гуляй, Германия!»
В Колодистском саду. Немец (из охраны пленных) поставил в куст винтовку и, запустив руки в карманы, пошел в поле. Винтовка целый день стояла. Он не вернулся.
Вспомнилась фраза из сводки: «В армии противника упадок боевого духа».
Пишется совсем урывками. Все время тревоги.
Несколько дней назад немцы на одной квартире слушали радио. Повыпивали. Загомонили:
— Луцк! Луцк. Ровно! Ровно!
Бабы моментально разнесли.
Вчера подтвердилось: из Каменной Криницы пришли хлопцы.
Немцы сообщили, что Ровно и Луцк сданы. Никополь взят. Разве он еще не был взят? Бои опять в районе Жешкова.
Странная выпала доля: держусь на кусочке Украины, который последним будет у наших.
Н. Бондарчук — сосед, хороший парень — вернулся после отсидки в Первомайском СД. Сидел там четыре месяца. Прошел слух: он в Вильховой. Застал. Он сидел на стуле посреди комнаты. Под стулом постелено рядно. Товарищ его стриг. Волосы густые, длинные, особенно на шее. Редкая щетина бороды. Желтая кожа, обвисшая на щеках… На кончике носа капля — он ее не замечает. Нижняя губа бессильно отвисла. Тупые глаза, еле слышный голос без оттенков.
Лежал день за днем. Болели суставы. Кашлял. Температурил немного. Мы его не расспрашивали. Голос был слабый. Товарищи заходили. Приносили кур.
— Колхозом откормим.
Привезли врача:
— Значит, не весело было на Первомайском курорте? Эх, как они вас там поправили.
Детали сидения.
Каждую новую партию вводят во двор. Ставят к позорной стенке — лицом к камням. Обыск. Потом в камеры.
— Для чего?
— Чтоб сразу почувствовали, куда попали.
