Безусловно, погрузиться в тот мир за 5 дней, что проводишь на Луганщине в суете, борясь главным образом с человеческой глупостью, проблематично. Сколько бы совести, эмпатии Бог тебе ни отвесил, всё равно скользишь по верхам. И глаз ухватывает преимущественно то, что в тебе уже есть. На данный момент.
Она очень разная, ЛНР – та, какой я её увидел. Очень неоднородная в своей беде.
Здесь, по большей части, нет того, что показывают в документальных фильмах о войне. Но страданий достаточно, чтобы искупить грехи не одного легиона. Хотя здания не выстраиваются в цепочку руин – живые места есть, и в них люди пытаются сохранить мир. Как могут.
Городок Ровеньки, сюда я приехал впервые. В нём всё почти так, как в мирное время. Ходит общественный транспорт, люди стоят на остановках и в очередях. Заходишь в магазин и покупаешь товары, украинские главным образом. Рыночные ряды заняты, хотя покупателей – середина буднего дня – почти нет.
И всё же в этом шатком спокойствии периодически вспыхивают маячки близкой смуты. Старики, женщины толпятся у грузовика «Урал» с логотипом одной из казацких общин. С его борта ребята в «горках» разливают суп, чай, раздают крупы. Суета, давка. И вместе с тем – парадоксальным образом – отстранение. Потому что здесь много тех, кто даже в таком положении не готов переступить некую черту отчаяния. И есть те, кто просит милостыню открыто, а есть те, кто бродит молча, призраками с голодными глазами.
В больнице, куда я сгружаю привезённые мной лекарства, узнаю, что финансирования на март нет. Никакого.
– И как же теперь?
– Да вот так…
Но без лекарств – людям не жить. И в больницах, и в принципе. Когда в Дебальцево в собственном доме лежит раненный осколками человек и гниёт заживо; никто не лечит – некому, нечем. И этот пример – один из сотен.
У каждого здесь своя степень лишения, страдания, боли. И, возможно, да – всё познаётся в сравнении, но тяжесть креста, который приходится нести, не уменьшается от того, что кто-то навсегда повалился рядом.
Есть Ровеньки, уцелевшие, живые. А есть Первомайск, где нет слишком многого из того, что жизненно необходимо. И люди, чумазые, появляются из подвалов. Луганск же изранен в основном на окраинах. Сейчас он цел и живёт по законам военного времени. Эта формулировка встречается здесь довольно часто. Например, вот в таком контексте: «Данная собственность принадлежит ЛНР. Порча и вредительство караются по законам военного времени».
Хотя фактической войны нет. Но она всегда рядом, всегда чуть за кадром. Одно движение, одна перемена – ад начинается вновь. И большинство тех, с кем я встречался, говорят о нависшей угрозе. А пока пробуют выстроить быт заново.
На территории университета Шевченко – студенты. В кинотеатре – мороженое и фильмы. В магазинах – товары на полках. Но тут и там встречаются люди в форме, контролирующие происходящие. Они как пограничники между той жизнью и этой, куда местные возвращаются, дабы её возродить.
– Я тут всё время был, – говорит таксист, – а брат, отец – в ополчении.
– А вы… почему нет? – сомневаюсь прежде, чем задать этот вопрос.
– Мать – лежачая. Чуть что – сразу к ней. Так что решили я – с матерью, батя и брат – на войну. Хорошо хоть родственники из Москвы лекарства передают…
С лекарствами в ЛНР – беда. Даже если есть деньги, купить их проблематично. И зачастую нет самого необходимого.
– Раньше пять дней в неделю по аптекам товар развозил, – сообщает знакомый, работающий на местную фармацию, – а в прошлом месяце – три дня всего на работе…
Он, как и таксист, рассказывает о трудностях, бедах. Не жалуется, нет – скорее, перечисляет факты. Вообще многие здесь стоически переносят убийственную реальность, главная характеристика которой – жёсткая нехватка элементарного.
– Как выживаете? На что?
– Да вот, кое-какие сбережения сохранились…
А многие не знают, что отвечать. Остаётся лишь фиксировать, запоминать их просьбы. Чтобы вернуться позже с адресной помощью.
– Богатые, – рассказывает мне друг друзей Пётр, – уехали сразу. Остались в основном те, кто держится за последнее. Ну, или патриоты. Ну, или те, кто у кормушки…
Тем вульгарнее смотрятся машины с донбасскими номерами в России и Украине. Пока одни стоят за свою землю, другие прожигают то, что с этой земли высосали. Впрочем, много, конечно, и «отжатых» машин; эта проблема – из актуальных. Да и в самом Луганске – немало автомобилей без номеров.
Пётр до войны занимался мебелью. Не шиковал, но на жизнь, по его словам, хватало. Сейчас вновь пробует заниматься тем же. Однако заказов – в десятки раз меньше, а себестоимость всё растёт.
– «Мутят» на курсе доллара, с них – на рубли, с тех – на гривны, запутаешься…
Обменять валюту в Луганске можно только в специальных пунктах. Банки не работают. Есть ещё менялы, обитающие в основном на рынках. Курс держится в районе – плюс-минус – сорок гривен за сто рублей.
Цены по сравнению с украинскими – запредельные. По сравнению с крымскими – на уровне. Но для региона, где стоит всё производство и нет работы, подобные ценовые силки убийственны.
