– Ну, за это вам вовсе нечего опасаться, – отвечал он тоном, не допускавшим никакого возражения. – Видите ли, жизнь в Париже слишком сложна, сюда надо приезжать уже вполне сложившимся человеком, лет 25–28.
– Но мне уже 25 лет.
– Совершенно невозможно дать вам столько! – сказал он с самым искренним удивлением.
Мне было не до смеха, чтобы улыбнуться на это восклицание.
Однако это вечное людское недоумение становится, наконец, смешно. Я росла под общий говор сожалений о своей «старообразности». И вдруг начиная с 17 лет – точно застыла на этом возрасте, и теперь мне самое большее дают 21 год.
«Маленькая собачка до старости щенок!» – хотелось мне ответить ему насмешливой русской пословицей, да не знала, как перевести по-французски «щенок». И ограничилась тем, что устало возразила:
– Вполне возможно, почему бы нет?
Я слишком горда, слишком привыкла скрывать от людей свое состояние, – даже разговор с врачом казался унижением. И я страдала от этого допроса, как раненые, когда исследуют их раны.
Наконец он перестал спрашивать и замолчал, что-то соображая.
– В том состоянии, в каком вы находитесь теперь, вам лучше всего вернуться домой, в свою семью.
Эти слова точно ножом резнули по сердцу.
– В свою семью! – вскрикнула я и… не помню ясно, что было дальше. Перед глазами все завертелось, в ушах зазвенело, и я зарыдала горько, отчаянно, неудержимо.
«Не причиняйте себе вреда, не причиняйте себе вреда!» – смутно, точно откуда-то из-за стены, слышала я и не понимала.
Все, что до этой минуты еще поддерживало меня, вся гордость, вся сдержанность – рухнули как карточный домик от этих слов – таких простых, таких естественных, но и таких ужасных.
Зачем он сказал мне об этом, зачем напомнил?
«Не причиняйте себе вреда, не причиняйте себе вреда!»
Но я не могла.
Когда наконец опомнилась и могла справиться с собой – я чувствовала себя совершенно разбитой. Мне даже не было стыдно, что вдруг позволила себе выказать такую слабость, плакала, как ребенок, перед чужим человеком. Мне было как-то все равно, хотя по привычке, годами воспитанной, я сказала не своим, а точно чужим голосом традиционное:
– Прошу прощения, мсье.
А потом, опираясь на спинку стула, закрыла лицо руками и молчала… Страшная усталость охватила меня. Он заговорил:
– Видите ли, вы больны не физически, а нравственно… Вам не надо жить одной… непременно надо иметь около себя кого-нибудь, кто мог бы заботиться о вас, развлекать. Вам необходимо иметь знакомых. Хотя, конечно, в Париже мы живем все очень уединенно, – тут же оговорился он. – Я вам дам лекарство, но при том образе жизни, какой вы ведете сейчас, – при таких условиях – вам трудно вылечиться. Одни лекарства не помогут.
Я сидела неподвижно и молчала.
И, как бы поняв всю жестокость своего приговора, он спросил:
– Скажите, где вы живете? Я пришлю вам человека… даму, чтобы развлечь вас.
«Мне никого не надо», – хотела я сказать.
Вся моя гордость возмутилась, но страшная физическая слабость мешала двинуть пальцем, не то что с достоинством выпрямиться. И я машинально отвечала:
– 36. Rue de L'Arbalete.
Он вынул книжку и записал адрес.
– Я дам вам лекарство. Одно – камфорный спирт – его продают в любой аптеке, без рецепта. Делайте растирание всего тела, два раза в день, утром и вечером, только не сами… ни в каком случае.
– Некому мне этого делать. Я живу в пансионе, где все жильцы – студенты; комната моя наверху, хозяйка – живет внизу, она занята с утра до вечера, и мне, право, даже неловко обращаться к ней с такой просьбой…
– Как-нибудь устройте, – я говорю только, что вам это полезно. Потом пилюли. Принимайте по три раза в день перед пищей. Нравится вам электричество?
– Да, в Петербурге я пробовала.
– Ходите сюда три раза в неделю на электризацию. Я вам дам рецепт. С ним придете вы сюда в понедельник к доктору Fourchon. Он даст вам билет на пользование ваннами. Только помните мое слово: не ждите прямой пользы от этих лекарств. Одни они вам не помогут.
Он протянул рецепт. Я встала.
И, провожая меня до дверей, он сказал:
– Заходите ко мне время от времени… мы сможем немного поговорить…
Я шла домой, как в тумане.
«Нельзя вылечиться при таких условиях» – и смутное сознание подсказывало мне, что это правда. Так вот отчего не помогали мне ни морские купанья, ни лекарства! Он прав, он прав, он прав…
Мне невозможно, немыслимо изменить условия своей жизни, нельзя создать семью, раз ее нет, – мне не с кем жить.
А если я совершенно одинока – кто же позаботится обо мне?
А главное – кто изгладит из моей совести эти воспоминания, этот ужас невольно совершенной ошибки, кто изгладит последствия семейного деспотизма?
Как я ни боролась со средой, как ни поднялась высоко над всем, что меня окружало, – все же и я человек, и моя душа уязвлена.
Приговор простой и ясный: меня нельзя вылечить – значит приходится жить под гнетом этого ужасного состояния.
И хотелось бы мне сказать громко: «Люди! вот среди вас гибнет человек, которому нужно так мало, так мало… искра любви, ласки, участия… Дайте мне ее – и я оживу! я буду снова в состоянии работать!»
