Я так задумалась, что и не заметила, как вошла Сорель.
– Нельзя говорить хорошо о своем муже, но я, право, скажу, что это редкий человек. Он такой идеалист, никогда не идет на компромиссы с совестью… Вот сейчас, например, куда он пошел, как вы думаете? К одному депутату, хлопотать по делу рабочего… Или, например, ему предлагают выставить на будущую сессию свою кандидатуру в Вала. Но он отказывается: из принципа не ставит свою кандидатуру там, где уже есть другой кандидат-социалист… для единства партии. Нет, право, другого такого нет…
И Сорель заговорила о своей девочке, как она растет, как она думает воспитать ее… Она говорила, время летело; я просидела часов около двух… И за все это время Сорель ни разу не спросила обо мне, как мне живется, что я делаю… Точно только у нее есть жизнь, а у меня ее нет…
Да это и правда, в сущности, – есть ли у меня жизнь! А Сорель так поглощена своим личным счастьем, что ей ни до кого дела нет…
Это состояние становится невыносимо. Пойду опять туда, в Сальпетриер, к одиннадцати часам.
И консьерж, как цербер, охраняющая вход, остановила:
– Кого вам?
– Monsieur Lencelet.
– Корпус «С», первый этаж, зал направо.
Я прошла на третий двор, поднялась по грязной лестнице, отворила дверь направо и… к величайшему своему удивлению, очутилась прямо в палате. Каким образом в такое холодное время года больные не простужаются от притока воздуха прямо с улицы – уму непостижимо.
Большая палата была вся выкрашена голубовато-серой краской; белые постели, высокие, выше, чем у нас, с отдернутыми занавесками – были все заняты больными. У меня защемило сердце при виде этих несчастных женщин. Хорошенькие и некрасивые, молодые и старые – но все лишенные разума, – они сидели, читали, вязали, тихо разговаривали, а некоторые просто лежали неподвижно, тупо смотря в потолок.
Тихо и плавно двигаясь, точно неся осторожно на голове свой черный тюлевый чепчик с лентами, подошла ко мне надзирательница.
– Подождите немного, monsieur Lencelet сейчас придет.
Я села у стола и развернула газету. Вся обстановка и вид этих несчастных угнетающе действовали на меня, и я не смела поднять глаз от газеты. И когда я решилась наконец посмотреть – увидела, что надзирательница ходила с ним по палате.
Они медленно переходили от одной постели к другой; по мере того как кончался обход и оба они приближались к столу у дверей, – обрывки фраз явственно долетали до меня.
На первой от дверей кровати лежала пожилая женщина, которая, едва увидела его, горько заплакала и стала на что-то жаловаться.
Я прислушивалась напрасно. Ничего нельзя было расслышать сквозь рыдания. Он что-то сказал ей; больная отрицательно покачала головой и расплакалась еще больше.
Мне вспомнилось, как Бабишева поражалась грубостью здешних врачей в госпиталях, – и стало страшно: что, если он, выведенный из терпения этой бесконечной жалобой, – вдруг резко и грубо оборвет ее.
Я чувствовала, что если только он так сделает – уйду сейчас же и никогда более не обращусь к нему.
Но нет… женщина все рыдала, а он все стоял перед ней, тихо и ласково говоря ей что-то.
– Успокойтесь, ищите исцеление в самой себе… – удалось услышать. Наконец больная успокоилась, подняла голову, вытерла слезы.
Он сказал несколько слов надзирательнице и подошел к столу.
– Здравствуйте, мадемуазель. Как ваши дела? Сейчас я буду весь к вашим услугам, подождите меня, пожалуйста.
Надзирательница положила на стол целую кипу каких-то листочков, и он быстро начал подписывать их один за другим.
– Ну, теперь я к вашим услугам, – сказал он, подписав последний листок. – Пойдемте за мной.
Мы вышли опять на тот же двор, где я встретила его в первый раз. Он пошел было в ту же клинику Шарко, но скоро вернулся.
– Эта комната занята. Пойдемте в другую.
В том же домике сзади была дверь с надписью: «cabinet médecin». Он заглянул туда:
– Здесь свободно. Войдите.
Кабинет – немного темноватый – был обставлен просто и уютно; топился камин, на нем мерно тикали черные часы.
– Вам не лучше, мадемуазель?
– Нет, мсье, – тихо ответила я.
– Вы ходите сюда на электризацию? Не хотите ли, я дам письмо в госпиталь Брока. Это гораздо ближе к вам и удобнее ходить…
– Merci, monsieur…
– Как же так… Вы все в том же состоянии! Не занимаетесь? не ходите на лекции?
– Нет… Я совершенно не в состоянии работать… Я потеряла все свои умственные способности…
– Ну, это вздор, – с живостью перебил он меня тоном, не допускающим возражения. – Вы просто находитесь в угнетенном настроении… Вам надо выйти из этого состояния.
– А так как я не могу, то… не надо жить…
– Я ожидал, что вы это скажете. Вы, славянская раса, слишком чувствительны, мистичны, скажу даже – иногда слишком экзальтированы. К чему думать о самоубийстве? Ведь вы вовсе не так безнадежно больны. Вам надо справиться с собою – и только. Чтобы жить в этом мире, надо иметь цель. Какая ваша цель?
