– Я готовлюсь к сцене или к опере, еще не знаю куда. У меня, говорят, прекрасный баритон. Но в Императорское театральное училище, если без среднего образования, надо держать конкурсный экзамен. А мне не выдержать. Так уж лучше гимназию кончу. Так маме и передай. Пусть она не беспокоится.
– Хорошо. Передам.
– Ну а теперь – и разговаривать больше не о чем. Можете отправляться.
Эта дерзость, это самодовольство, самоуверенность ограниченного ума – до глубины души возмутили меня. И мне захотелось доказать ему, что, в сущности, он сам не прав, что вся его жизнь построена на несправедливости закона.
– Ты обвиняешь меня в нечестности, а честен ли ты сам?! Подумай только: мы, сестры, получили наследство после отца только седьмую часть, тогда как ты и брат Володя – все остальное. Ты можешь учиться и платить дорого за пансион только потому, что у тебя денег вдвое больше нашего, тогда как мы, сестры, – как учились? и где? – по самым дешевым ценам, без новых языков. На что ты тратишь свои проценты? На театры, на извозчиков, – тогда как я в Париже едва свожу концы с концами, и все-таки мне не хватает годового дохода, беру из капитала. А ведь мы – дети одного отца. Вот ты и подумай – раз ты спокойно пользуешься своими деньгами, которые дал тебе устаревший закон о правах наследства, – честен ли, справедлив ли ты сам?
– Ф-ф-ью! Вот она о чем заговорила! Ну уж, это дудки! Мне деньги, брат, самому нужны. А тебе не хватает – так заработай, ха-ха-ха! – и он нагло и дерзко рассмеялся.
Я крепко стиснула зубы и сжала руки, задыхаясь от негодования. Вот к чему привели все старания, все заботы об его образовании! Только к тому, чтобы было одним дипломированным подлецом на свете больше!
– Посмотри, сколько я покупаю книг! – и он широким жестом указал на полки. – Сколько я в долг даю! – хвастался брат. – Еще недавно дал полтораста рублей…
– Но ведь ты великодушничаешь на чужой счет! Если мать с детства не внушала тебе понятий честности и справедливости – я говорю тебе это – я, твоя старшая сестра. И ты еще смеешь упрекать меня в нечестности, тогда как сам, сам…
Голос мой оборвался, я не могла продолжать от рыданий – и отвернулась, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.
– Без драм, пожалуйста. Я своих слов не изменяю. Разговор наш кончен, можете отправляться.
Брат сел в кресло у письменного стола и закурил папиросу. Оставалось только – уйти и уехать.
Передала матери, что ей нечего беспокоиться, что дела брата идут хорошо.
– Чего же он пишет такие письма, – негодяй! Только здоровье портит, беспокойство причиняет!
Теперь она наверно
Приготовилась к поездке в Кострому: духовное завещание подать к утверждению, и разменяла на наличные деньги одну сторублевую ренту, чтобы дополнить недостающие суммы по рентным бумагам на каждый вклад по завещанию. И совсем было кончила считать, как пришла Надя.
– Здравствуй, Лиза. Бабушка где?
– За всенощной.
– Так ты завтра думаешь ехать в Кострому? И вклады сделаешь?
– Да.
Надя взяла рентные бумаги, лежавшие тут же на столе, и увидела билеты и золото.
– А к чему же эти деньги? – с удивлением спросила она.
Я объяснила ей, что в завещании цифры вкладов написаны «рублями», – значит надо вносить наличными, а рента по курсу упала низко.
– Это что же за новости? Да разве рента не деньги? Ведь ты в таком случае истратишь около полутораста рублей.
Я тщетно пробовала ее урезонить. Бедная невежественная голова ее отказывалась понимать разницу между юридическим термином и нашим общим, ходячим понятием о деньгах.
– Рента – те же деньги! Мы получаем с нее проценты! Это ты сама выдумала, что надо наличными! Ты не смеешь так тратить деньги, ведь это наше общее наследство! – кричала сестра.
Тяжелый обруч стиснул голову… крик раздраженной Нади болезненно отзывался во всем моем существе. Но успокоить ее было невозможно.
– Оставь всякие объяснения, – раз на рентной бумаге написано «тысяча рублей» – значит и есть тысяча рублей. Ишь ты, выдумала – вкладывать наличными! Глупая честность какая! Растрачивать общие деньги, – ду-ше-при-каз-чица! Посмей только завтра увезти эти деньги в Кострому! Посмей! – кричала Надя с угрожающим видом.
Я должна была сказать ей, что не возьму, и перед ее глазами взяла рентные бумаги ровно на все четыре вклада, указанные в завещании…
– А деньги эти я возьму и унесу к себе. Теперь – можете ехать.
Надя взяла деньги и ушла…
А я осталась наедине со своими мыслями. Что это с ней сделалось – она совсем не скупа, а тут вдруг из-за полутораста рублей. Это, очевидно, был один из ее капризов, которыми она раздражается иногда. Вся личность ее с детства так придавлена, что это является единственным напоминанием об ее человеческих правах. Но все-таки, каково переносить такие сцены?
И после ее ухода проклятый обруч еще сильнее стиснул голову… и я без сил бросилась на кровать…
