Мужская невоздержанность в половых сношениях служит часто поводом к тому, что вполне честные женщины-матери со слезами умоляют своего “верного” мужа идти… к проституткам, и даже часто ничего не имеют против, если он заведёт себе любовницу. Так поступают неревнивые и холодного темперамента женщины, измученные беременностью, родами, болезнями, своими и детскими.
У женщин же ревнивых и страстных, сознание того, что им, в сущности, вредно иметь много детей, и организм требует отдыха, тогда как воздержание немыслимо для эгоиста-мужа, — сознание это развивает такой страх перед мыслью о возможности измены, что такие несчастные, закрыв глаза на последствия, — продолжают быть женою своего мужа.
Сколько семейных драм было вызвано кратким приговором врача: “жене вашей нельзя более иметь детей; организм истощён вконец”.
Или — запрещение половых сношений на год, на несколько месяцев вследствие послеродовой болезни жены.
Этот острый вопрос, если оставить в стороне неомальтузианские теории, пока ещё у нас мало распространённые, — этот вопрос может быть разрешён только воздержанием, воспитанием в мужчинах привычки к воздержанной жизни. Иного исхода нет и быть не может, так как всякое другое его разрешение приводит их к возмутительному насилию сильного над слабым, или же к разврату.
Нельзя также не согласиться и с другою мыслью Толстого, высказанною им по поводу укоренившегося общественного предрассудка, — разделения труда на “мужской” и “женский”.
Нужда и голод заставляют женщин идти на всевозможные работы, требующие по своей трудности мужской физической силы. С тех пор как женщины стали носильщиками, мастерами — для них фактически не существует разделения “мужского” и “женского” труда. В то же время это различие осталось в силе для мужчин. Экономическая эволюция последнего столетия выгнала женщину из семьи на фабрику. Но мужчина-отец допускает вполне хладнокровно, чтобы измученная дневною работою жена исполняла сверх того всю домашнюю работу, кормила бы его обедом, обшивала бы его и детей и проч.
Такой взгляд на женщину господствует во всех слоях общества — интеллигентном, крестьянском, рабочем — безразлично.
Он, конечно, возмутительнее всего в первом, так как доказывает, что мужчина, несмотря на всю свою интеллигентность, недалеко ушёл от грубого дикаря. Но этот класс у нас, в России, пока ещё не так многочислен.
А рабочее и крестьянское население? Кто не знает, что в нормальной крестьянской семье — мужик, если нужда не гонит его на зимние заработки, — всегда имеет отдых зимою; баба же — никогда. Она исполняет самые трудные летние работы, часто беременная, едва после родов — жнёт, косит, молотит, в то же время кормит ребёнка, а зимою — без устали сидит за ткацким станком, шьёт, стирает, вообще — одевает всю семью. У мужика всё же находится время и в кабаке посидеть, и погулять, у бабы же — никогда. И жизнь её представляет какую-то вечную толчею в узком круге мелких домашних работ. У нас принято говорить о несчастном русском мужике; об его “рабстве” и проч. И редко-редко кто вспомнит, что этот раб имеет свою рабу.
Слова Некрасова —
Три тяжкие доли дала ей судьба:
И первая доля — с рабом повенчаться,
Вторая — быть матерью сына-раба,
И третья — до гроба рабу покоряться {*}
{* Неточная цитата из поэмы Н.А.Некрасова “Мороз, красный нос”. В оригинале: “Три тяжкие доли имела судьба”.}
— верны и до сих пор.
И если развитие русского крестьянина за последние десятилетия сделало шаг вперёд, — этого никак нельзя сказать о крестьянке. Стоит только заглянуть в деревню одной из наших многочисленных земледельческих губерний, даже не очень близкую к городу, — и мы можем в ней встретить крестьянина смышлёного, читающего, который и о политике поговорить не прочь, и газету кое-какую иногда почитывает; но жизнь крестьянки везде одна и та же: то с ребятами, то у печки, то у станка, то у корыта… Женщина до того привыкла к подобному положению, что ей и в голову не приходит протестовать. Тёмная и забитая, она всё терпит: и побои пьяного мужа, и эту беспрерывную домашнюю толчею…
И такая картина почти во всех классах общества — одна и та же, видоизменяясь в обстановке; и только немногие женщины из обеспеченных слоев общества наслаждаются полною праздностью, — что является уже излишнею крайностью.
Толстой со свойственной ему прямотой и выразительностью замечает, что самый либеральный мужчина будет горой стоять за право женщины быть профессором, но не догадается сшить портки сынишке или пойти выстирать пелёнки. Совершенно не догадается, хотя с кафедры и в газетах будет толковать о восьмичасовом рабочем дне, не замечая, что рабочий день его собственной жены растягивается на 16 часов.
Мужчина совершенно устранил себя от ухода за маленькими детьми, от всей массы мелких домашних забот, и всё свободное от занятий время идёт сидеть на завалинку, или в кабак — если он крестьянин, в клуб — если он житель провинциального города, в какое-нибудь просветительное или благотворительное общество — если он интеллигентный учитель столицы, или — ещё хуже — в шато-кабак…
А жена —
