Как мы малы сравнительно с ним, и в то же время — как он близок всем нам, дорог как близкий человек, как чуткая любящая душа. Он не подавляет своим величием, не отчуждает от своей личности, а как магнитом притягивает, и блеск его согревает душу, наполняет её радостным сознанием — что человечество может бесконечно возвышаться, достигать высшего нравственного совершенствования. Какое счастье, что родятся такие люди! Какое бесконечное горе — при мысли об их потере!
Но великое сердце не может умереть… Великая всемирная любовь — всегда жива. И если есть там — за пределом нашей жизни — в вечной славе и вечном сиянии успокоится этот человек …
Но как же мы глубоко несчастны теперь!
Все эти дни — газету взять страшно. Страшно слышать: “mais vous savez — Tolstoi’ est tres malade” {А вы знаете — Толстой очень болен (франц.).}…
— О, не говорите, не говорите об этом! — говорю я с ужасом и чувствую, что точно стоишь над бездной…
Ужас, ужас … нет, не может быть! Кажется, что он не должен умереть… должен жить… Пусть другие умирают вместо него! Десятки, сотни, тысячи — только бы он жил! Нет, — это жестоко, это несправедливо… Судьба, посылая нам таких людей, — точно издевается, отнимая их у нас…
Из писем
{В издании 1912 года “собственником” писем назван И. С. Н-ко, бывший член Неплюевского братства, — по-видимому, он и является их адресатом.}
Париж. 36, rue de l’Arbalete. 4 апреля 1902 г.
…С чего же начать Вам повествование? 3-го августа прошлого года я сдала переходный экзамен на юридическом факультете, и теперь на II-м курсе. Здесь можно кончить в три года, и тогда получается, что называется здесь licence — по-русски это соответствует кандидату прав; но можно учиться ещё года два — тогда получишь диплом доктора прав. Это уже повыше нашей кандидатской степени, но и пониже ученой степени магистра. Не знаю, дойду ли я до доктора, это будет зависеть от многих посторонних — семейных обстоятельств. Пока что — просто готовлюсь к переходному экзамену на III-ий курс.
Вакации я провела в Англии. Научилась немного по-английски, видела Лондон, жила недолго и в провинции, недалеко от моря. Познакомилась с другом Толстого Чертковым, прочитала массу всяких заграничных изданий. В конце октября вернулась сюда — и началась снова студенческая жизнь.
Только я здесь гораздо меньше занимаюсь наукой. Жизнь — такая пестрая, разнообразная, захватывает меня всю,— и едва успеваешь наблюдать, знакомиться, изучать одну из сотой доли её явлений. Время здесь летит с такой ужасающей быстротою, что я только думаю — как же это? — ведь так, пожалуй, и не заметишь, как и смерть подойдёт, если жить до старости в таком Вавилоне. Напрасно Вы думаете, что я совсем офранцузилась. О, нет! Я слишком русская для этого. Только русские евреи, попав в Париж, разучаются говорить по-русски и не научаются хорошо по-французски. Вот уж поистине жалкие существа!
На торжестве по поводу столетней годовщины рождения Гюго я была везде, или почти везде — пропустила только приём иностранных делегатов и бал в Hotel de Ville — городской думе. Зато была в Пантеоне, куда попасть было страшно трудно. Но мне вдруг повезло. На весь наш факультет было прислано всего 32 билета; желающих оказалось 400 человек, и — вообразите — No по жребию получила я, одна женщина из всего этого числа! Я глазам своим не верила. Мне дали лучшее место впереди, прямо перед бюстом Гюго, в самом центре храма. Такая моя удача возбудила общее удивление среди моих товарищей; один из них — и поклонник в то же время {Вероятно, Андре Бертье.} — будучи в восторге от моей удачи, не нашёл ничего лучшего, как сказать:
— “Да для ваших прекрасных глаз можно всё сделать, не только что билет дать”… Я так на него рассердилась, что бедный мальчик чуть не плакал, и обещал вперёд свои комплименты не говорить так некстати. Вообще, французы очень привыкли смотреть на женщин только как на женщин, и несмотря на все мои усилия — держаться с ними просто на товарищеской ноге — всётаки чувствуется, что они видят в тебе женщину. Верите ли: нельзя показаться в новой шляпе, — сейчас все заметят: “а-а-а! о-о-о!” Их забавляет, как детей, что между ними есть одна молодая женщина. Но на 1-ом курсе нынче несколько русских; на III-ем одна, я на II-ом тоже одна.
Нынче на вакации приеду в Россию обязательно. Наверное, увидимся. Тогда будем говорить без конца, рассказывать друг другу, что пережили, что видели каждый за этот год…
