— Вы не думайте, — сказал он в виде предисловия, — что, подписав договор с Россией, мы сделали глупость. Просто я захотел пробудить у большевиков аппетит к купле-продаже. Надо же, чтобы они почувствовали, что кроме грабежа существуют другие способы обогащения. Ведь то, что они называют национализацией, может произойти только раз за весь исторический период. Другое дело торговля. Это длительное. Но тут-то мы их и поймаем. За кредит надо платить, если не деньгами, то договорами или обязательствами. А ведь вы знаете: говорят, что наши договоры гибельнее для врагов, нежели победы наших армий…
Я возразил. Прежде всего большевикам нечем торговать.
— Пустяки! — прервал меня Ллойд Джордж. — Я не знаю такой страны в мире, откуда нельзя было бы чего-нибудь вывезти. Даже с полюса можно экспортировать лед высшего качества для производства мороженого. Ведь мы не ждем сейчас из России батиста и авто. На первое время мы помирились бы на копытах, конском волосе, шкурах и бараньих кишках. За все это мы дадим им лучшие товары. У них потекут слюнки, и они повезут нам лес, соболей, икру. Вот и весь мой план. А главное — они приведут в порядок Россию. И вот тогда мы им тихонько напомним о долгах. Ей-богу, война надоела всем. Она требует уймы денег, а барыши от нее вилами по воде писаны.
В ответ на программу министра я изложил свой собственный план. Если война невозможна, то необходимо продлить блокаду. Россия издыхает. Еще полгода изоляции — и яблочко само свалится в наши руки.
Ллойд Джордж свистнул.
— Я это слышу уже три года — и днем, и вечером. Если яблочко и свалится, то не раньше, чем умрет садовник. Нельзя мерить русских на нашу мерку. Мы с вами сдались бы на другой день после того, как нам не подали горячей воды для бритья. А русские смело могут жить без суконных брюк, без чистого белья, без кофе. Все это им заменяет какая-нибудь хорошенькая идейка — будущий рай на небе, будущий рай на земле и так далее…
— Но они уже и не думают о кофе, сэр, — сказал я с жаром. — Если бы вы видели, что происходит в Москве. Люди забыли, как выглядят мясо, хлеб, крепкие сапоги. Там конина считается лакомством. Но и конина идет на убыль. И в такой момент вы, сэр, собираетесь торговать с нашими врагами и этим поддерживаете их.
— Может быть, может быть… — задумчиво пропел Ллойд Джордж. — У меня мягкое сердце, и это мне вредит. Кроме того, я думаю, что Россия и так страшно ослаблена. Нельзя же истощать полуевропейскую страну до бесконечности. Ведь надо помнить, что это все-таки рынок, который нам необходим. Слышали ли вы о том, что безработица прогрессирует в Англии? Не думаю я, чтобы блокада, которую вы предлагаете, была полезна нашим безработным.
Вновь и вновь пытался я на основании фактов заставить премьера сознаться в своей ошибке. Я доказывал ему, что первый товар, который вывезут русские, — будет большевизм самой чистой пробы. Но Джордж не сдавался, его не пугал большевизм:
— Наши рабочие слишком любят комфорт, — сказал он. — Я их знаю. Они откажутся страдать для блага своих внуков и правнуков.
В конце концов я понял, что наш разговор совершенно бесцелен. Когда я уезжал в Россию, премьер больше помалкивал, предоставляя делать дела мистеру Черчиллю. Теперь, видимо, ему надоело созерцательное состояние, и он поднялся во весь рост. Черчилль и маркиз Керзон принуждены были стушеваться, так как неудачные военные операции действительно надоели всем. Общественное мнение было за премьера, и он этим пользовался.
Я перестал возражать, и наша беседа сама собой кончилась. Прощаясь со мной, премьер сказал:
— Я вас прошу представить поскорее новый доклад о России. Только вы не пишите о том, чего там нет и что плохо. Это неинтересно. Нам сейчас важно узнать, какие ресурсы у них сохранились, и, пожалуйста, поподробнее о том, как скоро они могут наладить у себя хозяйство…
Я ушел от премьера с тяжелым чувством. Коммерческая жилка взяла в Англии верх над боевой активностью. Мой одиннадцатимесячный труд в исключительно тяжелых условиях пропал даром. Черт бы побрал эти течения в политике и этот парламент! Мне остается теперь только одно: подать в отставку.
Вечером Гроп тихо, совсем как в Москве, появился в моей комнате.
Прежде всего он поздравил меня с благополучным окончанием рискованного путешествия. Я поблагодарил его за заботу обо мне. Потом он справился о моем здоровье. После этого встал, поклонился преувеличенно вежливо и сказал:
— Позвольте поздравить вас, сэр. В Англии организовалась своя собственная Коммунистическая партия.
