- Я ваш поклонник!
Гумилев окинул рослую фигуру незнакомца надменным взглядом, пожал плечами, повернулся и зашагал дальше. Однако верзила в кожаной куртке не думал отставать. Он шел за Николаем Степановичем по пятам и гулко бубнил в такт шагам:
Колдовством и ворожбою
В тишине глухих ночей
Леопард, убитый мною,
Занят в комнате моей.
Люди входят и уходят,
Позже всех уходит та,
Для которой в жилах бродит
Золотая темнота!
Гумилев остановился так резко, что верзила едва не налетел на него.
- Как вас зовут? - спросил он.
- Яков! - с готовностью ответил верзила.
- А полностью?
- Яков Блюмкин!
- Послушайте, Яков, мне приятно, что вы знаете мои стихи, но дело в том, что… - Внезапно Гумилев взглянул на широкое лицо парня с удивлением. - Постойте… А не тот ли вы Блюмкин, который стрелял в германского посла Мирбаха?
- Не стрелял, - возразил здоровяк. - Взорвал бомбой!
Глаза Гумилева засверкали.
- Так это в самом деле вы? - спросил он, чуть прищуривая светлые, раскосые глаза.
- В самом деле, - радостно кивнул Блюмкин.
Гумилев улыбнулся, но на этот раз не так снисходительно и надменно, как обычно, а вполне приветливо.
- Что ж, в таком случае я с удовольствием пожму вам руку! - объявил Николай Степанович и действительно протянул Блюмкину руку.
Блюмкин с жаром ее пожал.
- Ну и лапища, - усмехнулся Гумилев, глянув на смуглую клешню Блюмкина. - Вам действительно нравятся мои стихи?
- Я считаю вас лучшим поэтом новой России! - объявил Блюмкин восторженным голосом.
- Гм… - Гумилев нахмурился и почесал ногтем переносицу. - Вы не похожи на льстеца, - проговорил он, пряча улыбку. - Вы, должно быть, и сами пишете?
Верзила вздохнул и развел руками:
- Не имею к этому таланта. Это беда всей моей жизни.
Гумилев посмотрел на здоровяка долгим, пристальным взглядом.
- Это не трагедия, - спокойно сказал он. - Вы человек воли и действия. Своего рода Геракл. Уверен, что впереди вас ждут большие подвиги. А сейчас позвольте откланяться - мне пора в издательство.
- Рад был познакомиться! - крикнул Блюмкин вслед удаляющемуся Гумилеву.
- Я тоже, - обронил Николай Степанович, сворачивая за угол.
Некоторое время Блюмкин стоял в задумчивости, заложив руки за спину и покачиваясь с носков на пятки и обратно. Потом усмехнулся, поправил портупею с кобурой, повернулся и зашагал по коридору беззаботной походкой.
Вечером того же дня Николай Степанович Гумилев лежал на продавленном диване в своей комнате и писал в блокнот, то холодно усмехаясь, то морща лоб:
Человек, среди толпы народа
Убивший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.
Он несколько секунд помедлил, ловя ускользающую мысль, и быстро продолжил:
Много их, сильных, злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их после битвы,
Среди хаоса и крови,
Забывают на тонущем корабле…
Гумилев остановился, перечитал написанное, вздохнул и отложил блокнот. Взгляд его упал на толстую тетрадь в черном сафьяновом переплете. «Как это удачно, что она черная, - подумал Гумилев. - О черных делах и нужно писать в черную тетрадь».
Николай Степанович протянул к столу руку и взял тетрадь. На мгновение ему показалось, что она обожгла ему пальцы, и он едва не отдернул руку. Впрочем, в следующее мгновение неприятное чувство улетучилось. Это была иллюзия - одна из многих, случающихся теперь с Николаем Степановичем чуть ли не ежедневно.
Гумилев рассеянно пролистал тетрадь и остановился на странице с рисунком. Рисунок изображал многоглазого барана с крутыми рогами.
«Верно говорят, что от смешного до великого один шаг», - подумал Гумилев с усмешкой.
Затем мысли его переместились в еще более грустную область. Николай Степанович подумал о том, как трудно жить на свете, когда знаешь точную дату своей смерти. Впрочем, это знание не раз помогало Гумилеву в прошлом. Когда осенью девятьсот шестнадцатого он гарцевал на коне под градом немецких пуль на берегу Двины. Когда валялся в окопе в рождественскую ночь девятьсот семнадцатого, когда брал вражеский обоз с одной лишь саблей в руке. Да мало ли когда. Смерть избегала его, как бы он ни рисковал жизнью. И будет избегать до предопределенного часа.
Николай Степанович вздохнул и перелистнул страницу дневника. Взгляд его упал на семь роковых строк.
Промчится век, и две войны ужасных
Закончатся. Исчезнет новый Рим.
И в самый первый год тысячелетья
Мир рухнет в бездну. Он начнет паденье
Под знаком Овна. Аргуса глава
Исторгнет зверя из своей утробы.
И тридцать шесть своих зажжет свечей.
Гумилев неприязненно усмехнулся. Идиотские стихи. Бездарные стихи. Но только такие и могут быть у пророков. В экстазе не напишешь хорошо, ибо разум спит, а бодрствует одна лишь орфическая сторона души. А ей плевать на правила стихосложения.
Всю жизнь Николай Степанович преодолевал себя. С того самого момента, когда осознал (когда это было - в двенадцать? в тринадцать лет?), что хил и уродлив. Уже тогда юный Коля Гумилев решил, что станет самым сильным и самым храбрым мужчиной на свете. И добиваться будет только самых красивых женщин! Двадцать лет прошло с той поры, даже больше.
