Мазон говорил Щекатихиной (он говорил с ней на ломаном русском языке), что «эмигранты теперь подняли свой носик (показал в лицах) и говорят: “Если не мы сами, то наши сыновья и братья вас спасли”. Теперь русских очень, очень у нас любят!»
До чего бы мне хотелось, всем существом моим хотелось бы знать, что с братьями, что они думают, как воспринимают победы Красной армии.
Анна Петровна рассказала чудесную картинку прошлого. Мирискусники[1321] устроили какой-то банкет у «Донона»[1322]. После обеда перешли в гостиную. Сидели, беседовали. К.С. Петров-Водкин сел к роялю и импровизировал. Е.С. Кругликова подошла к нему, попросила играть картинки из парижской жизни, чтобы там были романы, похищения и т. п. Набросила на себя какую-то вуаль, пошла, изображая проститутку. Откуда-то подскочил Добужинский. Он прохаживался мимо нее, как бы не замечая, тут появился Саша Яковлев, и стала разыгрываться уже целая драма между соперниками и женщиной. Петров-Водкин прекрасно играл, зрители были в восторге.
Я спросила у А.П., записана ли у нее эта сцена; оказалось, что нет. «Я даже не помню, в каком году это было, не помню всех присутствующих, как же я могу записать в свой дневник»[1323].
Поразительная честность у этой женщины.
Она не любит Петрова-Водкина. «Он был очень одарен во всех отношениях, но он был завистлив, ужасно (она даже зажмурилась) завистлив, желчен, всех считал ниже себя; очень любил популярность». На своем творческом вечере, рассказывая о своей жизни, он обратился к А.П., сидевшей в первом или втором ряду: «Не помните ли вы, Анна Петровна, в каком году мы с вами работали у Уистлера?» Она опешила и ответила: «Не помню». Он никогда не работал у Уистлера.
Девочки вчера стояли в очереди за овощами на Литейной. Неподалеку остановился грузовик с немцами[1324]. Какой-то пьяный инвалид с палкой подошел, что-то кричал и палкой ударил пленного. Те стали жаться к другому краю машины, он еще раз ударил. К нему подошел, по-видимому, начальствующий над ними военный со звездочками на погонах и останавливал. Хулиган замахнулся на него и, кажется, ударил кулаком. И это осталось безнаказанным.
Женщины в очереди возмущались, как смеет он обижать пленных: «Правительство уж знает, что с ними делать, а мы не должны их обижать». А некоторые бабы говорили: «Чего их жалеть, так и надо». Но большинство, в том числе и Мара, их очень жалели. Проходил мимо мужчина, дал немцу хлеба, другой дал закурить.
Были на днях Белкины. Оказывается, Доброклонский вернулся из Дрездена. Мы берем себе много картин и «Сикстинскую мадонну»[1325]. Мне стало невероятно стыдно.
Распродали лучшие вещи Эрмитажа, а теперь забираем у немцев их культурные ценности. Я говорила об этом с А.П., она другого мнения: «Вы возмущаетесь, что мы получаем 600 картин, а когда немцы взрывали наши фрески в Пскове, вывозили все ценности из дворцов, уничтожили музеи в Харькове, Киеве и т. д., вы не возмущались?»
10 августа. Перевод меня невероятно утомляет. Все, что писал Стравинский, было так умно, интересно и современно, что мне было весело переводить. Здесь же Стендаль говорит часто о совершенно неинтересных вещах, несколько страниц, например, об обществах молодых девиц в Швейцарии. Я отравлена живой театральной работой, сидеть двенадцать часов в сутки и переводить невероятно трудно.
12 августа. 7 утра. Quoi de pire que la haine impuissante? Stendal. Mémoires d’un touriste. Genève[1326].
Днем письмо от Евгении Павловны. Я читала, а девочки, слушая его, рыдали. Уж поистине haine impuissante.
20 августа. Собиралась к Богдановым-Березовским, причесывалась. Девочки стояли рядом и восхищались моими волосами, какие мягкие, как красиво лежат, какой чудный цвет. Мордочки были такие милые, ласковые, слова были такие искренние. В моих волосах нет совершенно ничего восхитительного, но меня бесконечно тронуло их отношение, под этим чувствовалась настоящая любовь, напомнившая мне Алену. Я казалась ей красивой: «Мама, подмажь губы, мама, надо выкрасить волосы», это доставляло ей радость, и я для нее следила за собой. Вася меня не любит, и после Алениной смерти я уже ласки не видала. И только требования и грубость до отказа.
