Авторами "Дневников" являются братья Эдмон и Жюль Гонкур. Гонкур (Goncourt), братья Эдмон Луи Антуан (1822–1896) и Жюль Альфред Юо (1830–1870) — французские писатели, составившие один из самых замечательных творческих союзов в истории литературы и прославившиеся как романисты, историки, художественные критики и мемуаристы. Их имя было присвоено Академии и премии, основателем которой стал старший из братьев. Записки Гонкуров (Journal des Goncours, 1887–1896; рус. перевод 1964 под названием Дневник) — одна из самых знаменитых хроник литературной жизни, которую братья начали в 1851, а Эдмон продолжал вплоть до своей кончины (1896). "Дневник" братьев Гонкуров - явление примечательное. Уже давно он завоевал репутацию интереснейшего документального памятника эпохи и талантливого литературного произведения. Наполненный огромным историко-культурным материалом, "Дневник" Гонкуров вместе с тем не мемуары в обычном смысле. Это отнюдь не отстоявшиеся, обработанные воспоминания, лишь вложенные в условную дневниковую форму, а живые свидетельства современников об их эпохе, почти синхронная запись еще не успевших остыть, свежих впечатлений, жизненных наблюдений, встреч, разговоров.
ИЗБРАННЫЕ СТРАНИЦЫ
В Д В У Х Т О М А Х
ТОМ I I
И З Д А Т Е Л Ь С Т В О
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
М О С К В А 1 9 6 4
И (Фр)
Г65
Edmond et Jules de Goncourt
JOURNAL
MEMOIRES DB LA VIE LITTERAIRE
Составление и комментарий
С. Л е й б о в и ч
Редактор перевода В. Ш о р
ДНЕВНИК
1870- 1896
ГОД 1 8 7 0
Легкий ночной ветер колеблет пламя свечи, стоящей на ноч
ном столике, она бросает скользящие блики на его окутанное
тенью полога лицо, придавая ему какое-то подобие жизни...
Странно: в эту ночь, первую ночь после его смерти, я не ис
пытываю отчаянья, владевшего мною в последние дни, не
испытываю душевных терзаний, которых ожидал. Какое-то пе
чальное и тихое умиротворение нисходит на меня, когда я ду
маю, что он избавлен от жизни. Посмотрим, однако, что будет
завтра.
Встав нынче утром с постели, — несколько часов я спал, —
я увидел на его лице то же выражение, что и вчера; оно лишь
пожелтело, точно воск, подвергшийся воздействию тепла. Я то
роплюсь, я жадно стараюсь вобрать в себя это обожаемое лицо.
Мне недолго уже осталось его видеть... Я слышу, как ручки
гроба, который поспешили доставить ввиду жары, с металличе
ским стуком задевают перила лестницы.
Это имя, имя
рядом с моим собственным на страницах книг и газет, я вижу
сегодня на медной табличке, вделанной в дубовую доску.
Это было в вагоне, когда мы в первый раз ехали в Виши.
У него в тот день болела печень, и он уснул, сидя напротив
меня, запрокинув голову. На миг я увидел, что на его живом
лице проступила маска смерти. С того дня, всякий раз, как он
заболевал, меня охватывало беспокойство и опять вставало это
видение — стоило мне закрыть глаза.
Ну вот, Пелажи говорит: «Нужно поесть», — чтобы на
браться сил на завтра, для тяжкого завтрашнего дня.
5
Перед мертвым телом того, кто так меня любил, для кого хо
рошим и достойным было лишь то, что говорил и делал Эд
мон, — я терзаюсь раскаяньем, корю себя за мое ворчание,
упреки, суровость, за ту жестокую и неразумную систему, с по
мощью которой я надеялся вывести его из его апатии, возро
дить в нем волю! Каким же я был глупцом! Ах, если бы я только
знал!.. Сколько бы я приложил усилий, чтобы все скрыть от
него, смягчить, затушевать, как старался бы, чтоб его последние
дни стали такими, какими сделала бы их любовь самой нера
зумной матери!
Я воскрешаю в памяти те грустные слова, к которым не
редко сводился весь наш разговор:
— Что с тобой?
— Я пал духом!
— Но почему?
— Сам не знаю...
Нет, он знал, он хорошо это знал!..
В полдень сквозь приоткрытую дверь столовой я увидел
шляпы четырех людей в черном.
Мы поднялись в маленькую спальню. Они сняли одеяло,
подсунули простыню под мелькнувшее на миг худое мертвое
тело и мгновенно обратили его в длинный сверток, а лицо при
крыли краем полотна. «Осторожней! — крикнул я. — Знаю, что
он мертв, все равно... прошу вас, осторожней».
Потом его положили в гроб, на дне которого был слой аро
матического порошка, и один из этих людей сказал мне: «Ушли
бы вы лучше, сударь, если вам тяжело смотреть!» Я остался...
Тогда другой обратился ко мне: «Ежели вам угодно положить
что-нибудь в гроб, нужно это сделать сейчас...» Я сказал са
довнику: «Пойдите, срежьте в саду все розы, пусть хоть их он
унесет с собой из дома, который так любил!» Все пространство
в гробу вокруг его тела забросали розами и одну из них, белую,
положили там, где простыня была слегка приподнята его гу
бами... Потом очертания его тела исчезли под засыпавшей их
коричневой пылью. Потом привинтили крышку. Все было кон
чено. Я спустился вниз. <...>
Великолепная погода; яркие лучи солнца льются из раскры
того окна, играют на его гробу и на стоящем у него в изголовье
большом букете цветов. Есть в этом букете магнолия, за буто-
6
ном которой он наблюдал с каким-то радостным интересом,—
цветок этот напоминал ему любимую магнолию Шатобриана в
Волчьей долине *.
В комнате беспорядок, как бывает при отъезде... На секунду,
на ту промелькнувшую молнией долю секунды, на которую за
паздывает наша мысль, мне показалось, что Жюль — хотя тут
же рядом стоит его гроб — отправился за каретой, ежегодно
увозящей нас в Бар-на-Сене.
Взор мой блуждает в этой маленькой комнате по всем пред
метам, привычным предметам обихода, с которыми он про
щался, засыпая, и здоровался, проснувшись поутру. Я гляжу
на полог над его кроватью — бывшие портьеры из нашей го
стиной на улице Сен-Жорж, — на розовом фоне которого много
лет назад я написал с него акварельный портрет *. Гляжу на
большой эскиз Ванлоо — последнее приобретение, сделанное им
при моем участии на распродаже у Буайи. Гляжу на большой
стол простого дерева, за которым мы так долго работали вме
сте и на котором еще сохранились чернильные пятна от книги
о Гаварни.
