С.В. Шостакович, так много помогавшая своему высланному зятю, помогала, оказывается, и его старой сестре, которую выслали в 35-м году за аристократическое происхождение – бар. Фредерикс. Она где-то жила, нашла там работу и кое-как могла существовать. Внезапно эту старуху решено было выслать дальше. Шостаковичи стали хлопотать за нее, Д.Д. принял в этом участие; дело долго тянулось, Н.К. Фредерикс не вынесла мучительной неизвестности и отравилась.
Это рассказала мне на днях С.В., я навестила ее после болезни, у нее был частичный удар, последствия которого бесследно прошли. Люблю я ее за ее действенную доброту к людям.
Я очень давно не писала, очень уж затормошилась, а кроме того, не отлежалась, когда начались спазмы сердечных сосудов, и эти боли очень мне мешали и мешают.
От Всеволода Александровича я узнала, что 26 декабря должна была состояться генеральная «Декабристов» в Мариинском театре. Стала звонить секретарше директора, чтобы получить билеты для себя, Толстой и Белкиной. В дирекции до последнего дня не было известно, будут ли пускать публику или нет. Беспалов чего-то боялся, настаивал, чтобы было как можно меньше народу. «И так уж об этой опере слишком много говорят в городе», – сказал он.
Билеты я получила на 27-е и даже взяла с собой безбилетную Соню, которую устроили прекрасно. Театр был полнехонек, не только партер, но и все ярусы. Были композиторы, кое-кто из писателей. Юрий приехал к началу, приехал с женой и младшим сыном. Должен был приехать с ними Вася, но в последнюю минуту отказался.
Юрий остался очень доволен и оформлением (Константиновский), и постановкой (Соковнин), нашел, что многое здесь лучше, чем в Москве. Об опере я говорить не буду, я музыку эту люблю, оркестр звучит прекрасно. Я никогда и никому об этом не говорю, но считаю, что Юрия недооценивают в погоне или в увлечении новаторством. В свое время Каратыгин считал музыку Рахманинова розовой водой, а сейчас Рахманинов всплыл над Скрябиным. Время все ставит на свое место, не считаясь с хронологией.
Декорации здесь с бóльшим вкусом, интереснее, чем в Москве. Хороша очень ярмарка (и поставлена прекрасно), крепость, пожалуй, трактир. Певцы – певцов у нас, надо признаться, нет. И то я была удивлена тем, что голоса все же звучали. Хороша была Кашеварова – героиня, Бугаев ничего, и очаровательна во всех отношениях цыганка – Сыроватко, молодая певица, еще не кончившая консерваторию. Лаптев – Рылеев плох, Мелентьев – Бестужев совсем плох, а роль у него прекрасная и благородная.
Политбюро думало-думало (мой племянник Федя в 9 или 10 лет в диктовке написал «думмал, думмал»… вот они тоже) и надумало, что надо еще добавить в оперу Южное общество и Пестеля! Юрий написал в ЦК некоему Михайлову, который этим ведает, что этого делать нельзя и почему этого делать нельзя.
К счастью, с ним согласились, но все же надо еще что-то добавлять. Все эти вставки, добавления, требуемые людьми, ничего не понимающими в музыке и в композиции, конечно, портят оперу, лишают одного дыхания, нарушают цельность ее. Например, из великолепной сцены у Рылеева сама собой вытекает сцена на Сенатской площади. И вдруг вклинивается ненужная сцена у Николая I только для того, чтобы изобразить его трусом и дать ему спеть, что если, дескать, это восстание только дворянское, то скрутить его в бараний рог ничего не стоит, в случае же если подымется войско, народ, – это совсем другое дело. Николай в ужасе пятился от окна с жестами Бориса Годунова, когда тот кричит: «Чур меня, чур, дитя». Перед сценой в крепости, перед чудной балладой часового – вставлена камера Рылеева тоже для каких-то политических высказываний. Глупо и, пожалуй, преступно. Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник[545].
Опера имела большой успех. Юрия вызывали, Ольга Дмитриевна Форш просила меня передать ему свой поцелуй. И теперь опять неизвестно, когда опера пойдет.
Мы с Соней раздевались в директорском подъезде. После спектакля я увидала там Александру Федоровну, подошла к ней, и мы с ней беседовали как старые знакомые. Она-то мне и рассказала об истории с Южным обществом и письме Ю.А.
Рождественский мне более подробно рассказал об интригах композиторов-евреев, которых поддерживает жена Хренникова (Тихона), еврейка, про которую все говорят, что «Клара управляет Союзом из-под Тишки».
Шостакович умывает руки, якобы придерживаясь нейтралитета, но говорит: «Еще неизвестно, нужно ли это». Он, по словам С.В., густо окружен евреями, сквозь них не пробиться, смеется она, и видит в этом влияние и симпатии Нины Васильевны.
Юрий Александрович похудел, вид у него неважный. Ведь трудно представить себе, какое мучение приходится переносить композитору; такое терзание творчества можно сравнить только с пыткой на дыбе, когда вытягивают жилы, выворачивают суставы.
15 января. Началось очередное «торможение» (по Павлову), на этот раз направленное против евреев[546].
