«…Je vous demande la sauvegarde pour toutes les églises, pour celles qui sont laides, dédaignées… Il ne s’agit pas de la défense de quelques pierres, sculptées et heureusement dressées sur l’horizon. Il vient parler en faveur des églises qui n’ont pour elles que d’être des lieux de vie spirituelle. Car si l’église fait bien dans le paysage, c’est qu’elle a une âme. Nous tous, nous nous sentirions exilés dans une France où les clochers ne monteraient plus vers le ciel». (Из № Illustration за 1913.)
Le 22 mars 1913 nous publiâmes de vues de la tour Saint-Martin de Vendôme, que les édiles locaux venaient de transformer en latrines publiques et qu’ils se proposaient d’inaugurer le vendredi saint après un banquet philosophique! (sic!). Ces documents nous avaient été communiqués par M. Maurice Barrès.
Nous nous sentons exilés dans une Russie où les églises blanches et les clochers ne montent plus vers le ciel[647].
И ни один человек, ни один голос не заступился и не заступится за наши церкви. Ахматова рассказала, что при постройке высотного дома в Зарядье нашли несколько маленьких церквушек Параскевы Пятницы. Их разрушили, конечно.
Трусость всех наших Союзов безмерна. Когда Ахматову и Зощенко оплевали, смешали с грязью, их тотчас же исключили из Союза. Ни один человек голоса не поднял. А теперь ухаживают, подлый Фадеев комнату в Москве предлагал Ахматовой.
2 декабря. Когда я перед отъездом из Печор последний раз была у отца Всеволода, я ему сказала: «Каждый день я молюсь, чтобы Господь дал мне увидеть рассвет». – «А разве это не рассвет, когда наша советская молодежь тянется к Богу, – ответил он, – конечно, это рассвет».
Смерть Сталина была нашим Термидором. Прекратился террор. Сейчас то и дело слышишь о возвращении разных людей. Вернулся поэт Сергей Спасский, сосланный в 51-м году. С Е.М. Тагер и всех жителей Мамлютки сняты ограничения, ей дано только минус два, Москва и Ленинград и пограничная зона. О возвращении Спасского мне сказала Ахматова, вызвав меня к себе, т. к. лежала больная. Спасский у нее был и рассказал, что его высылка была последствием все тех же наговоров Лившица и Юркуна, из-за которых пострадала Тагер. Будто бы они показали, что террористический заговор охватывает чуть ли не весь Союз писателей с Тихоновым во главе.
НКВД знало прекрасно цену таким вызванным побоями и пытками признаниям. Тихонова никто не тронул, а надо же было пугать Сталина комплотами и в оправдание своего существования время от времени выуживать ни в чем не повинных людей и выбрасывать их из жизни. Слава Тебе, Господи, это прекратилось, и стало гораздо легче дышать. Во главе правительства стоят русские люди.
Гонения на религию более или менее кончились, и притом довольно конфузно. Было напечатано большое постановление за подписью Хрущева о том, что вместо антирелигиозной пропаганды у нас начались гонения, даже кое-где с административным вмешательством, а это противоречит Конституции и т. д.[648].
Незадолго перед этим в «Литературной газете» появилась статья «Хамелеоны». Этими хамелеонами оказались работающий в Эрмитаже очень знаменитый востоковед Добрынин и доктор Богданов-Березовский. Первый служил по вечерам диаконом в какой-то церкви и даже – о ужас! – переводил на русский язык восточных отцов церкви[649].
Доктор Богданов-Березовский отказался вести антирелигиозную пропаганду, сказав, что сам он верующий. В статье обрушились на отделы кадров, которые принимают сотрудников только на основании анкеты (очевидно, надо под микроскопом рассматривать души).
Как-то, кажется, это было в начале октября, у меня был Валерьян Михайлович Богданов-Березовский. Ему надо было сказать по радио несколько слов по-французски о Глинке, о его ненапечатанных, недавно найденных двух танцах, инструментованных Валерьяном Михайловичем. Я ему исправила немного его текст. Заговорили о гонениях на религию. «Я боюсь, что меня скоро вышлют из Ленинграда из-за двоюродного брата, – сказал В.М. – Он хороший доктор и страшный фанатик – постоянно ходит в церковь…»
Добрынин ушел из Эрмитажа. Ляля Раздольская говорит, что он большой интриган. Судьба доктора мне не известна.
Я договорилась со Спасским по телефону и была у него. Я его немного знала, он когда-то бывал у Юрия Александровича. О его собственной судьбе я его не расспрашивала. О ней мне рассказала Анна Андреевна. Мне хотелось узнать, что надо было бы предпринять Елене Михайловне для ее полной реабилитации. По словам Спасского, сейчас направлены большие силы для пересмотра дел, в первую очередь, людей, находящихся еще за решеткой. Пожизненные высылки людей, уже отбывших свой срок наказания, отменяются. Будут постепенно рассматриваться все дела.
