Дневник. Том 2 полностью

23 декабря. Вчера, в праздник «Нечаянной радости», мне минуло 69 лет. Вот зажилась! Проживу ли этот год? Но я должна дождаться братьев, дождаться рассвета. Должна. Вечером у меня были А.В. Щекатихина и Елена Ивановна. Когда я им сказала, сколько мне лет, они не хотели верить и просили никогда никому этого не говорить. Успею ли я разобрать свой «архив», написать воспоминания? Я так занята.

Я когда-то писала, что Наташа продукт советского воспитания. Это неверно. Это клевета на молодежь. Наташа Лозинская, Мапа Радлова, Вера Крокау – это сверстницы Наташи, прекрасные матери. Ирина Вольберг, испортившая мне столько крови, пока у меня были еще детские деньги, перебесилась очень рано. Сейчас ей 25 лет. Она кончила юридическую школу, судебный следователь, и все мысли заняты сыном. Миша прекрасно одет, обут, накормлен, покупаются игрушки.

Соня опять больна уже три недели. Началось с уха, потом стала кашлять. Оказался плеврит. Наташе ни разу не пришло в голову позвать доктора, волноваться о здоровье ребенка, ни разу. Я вызвала ушника, ухо вылечили. 18-го был Фарфель. Ему очень не понравилось состояние легких у Сони. Он прописал лекарство и просил сразу же заказать и поставить горчичник. Он был в половине восьмого вечера. Видя, что Наташа не собирается, я спросила ее, пойдет ли она, «Я сама знаю», – был ответ. Она ушла после 10и вернулась в час; уходя, красилась и пудрилась, очевидно, было свидание.

К счастью, у Ольги Андреевны <Колосовой> оказалась горчица, и я могла сделать горчичник. Таких примеров полного безразличия без конца.

На днях Катя принесла с завода новость: им снизили расценки. За стакан (снаряда) она получала 84 коп., теперь будет получать 57. Это третье снижение расценок с мая этого года. Что бы это было в свободном государстве! А у нас народ безмолвствует.

Умер Владимир Степанович Чернявский уже месяц тому назад, а я и не знала. Очень его мне жаль. Это был очень тонкий и хрупкий человек. В начале войны, в августе или сентябре 41-го года, он был арестован, выпустили его в Новосибирске, не знаю точно когда. Вероятно, этот арест много ему лет убавил. Я познакомилась с ним в Петрозаводске в 1921 году, он приехал туда на лето в театр и с женой Манечкой Толмачевой. Оба они были не приспособлены к жизни. Он писал стихи. Не для этой лицемерной жизни был он создан. Какое лицемерие всюду и во всем.

Издают Стендаля. Я еще в ноябре зашла к А.А. Смирнову посоветоваться насчет каких-то выражений. В это время А.А. корректировал мой прежний перевод «Voyage dans le midi de la France». Он вычеркивает целые страницы. Все игривое вычеркивается, так же как и все «несозвучное» нашей эпохе. Автор подстригается, как липа на бульваре.

Из Стендаля надо сделать якобинца, революционера, как это сделал Виноградов в «Трех цветах времени». Вот тебе и полное собрание сочинений!

30 декабря. 28-го служила панихиду. Шестнадцать лет. Я подала за упокой Аленушки, папы и Клавдии – Клавдии Павловны Коноваловой. Я всегда ощущаю близость папы и Коноваловой. Аленушка сразу же покинула наш мир, девочка моя родная. Это странное чувство – близости ушедших людей.

Это был вторник, и мы опять собрались у Анны Петровны: Корнилов, Екатерина Николаевна Розанова и я. А.П. читала нам письма, полученные ею по поводу ее автобиографических записок. Письма Конокотина, Шервинского, Чумандрина, Николая Эрнестовича Радлова, Павленко, Маренина. Умные и интересные письма, очень внимательно разбирающие книгу (первую).

Днем А.П. позвонила мне и просила прийти пораньше, до других. А.П. хотела поделиться со мной возмутившим ее разговором по телефону с И.Н. Павловым из Москвы. Павлов просил ее написать в Москву письмо обо всех отрицательных качествах Серова (современного). А.П. ответила, что такого письма писать не будет, слишком мало зная Серова, имела дело с его невоспитанностью только по отношению к себе. Павлов страшно рассердился, уговаривал ее, к нему присоединилась жена, но А.П. наотрез отказалась. Какое недомыслие обратиться к исключительно порядочному человеку с просьбой написать донос. Павлов и Герасимов давно хотят свергнуть Серова и убрать его из академии; но Серов партийный, у него связи в Москве, и это им не удается.

Екатерина Николаевна Розанова рассказала нам страшные вещи. После финской войны, в момент обмена военнопленными, она работала в Выборге и ездила с поездами, возившими военнопленных.

По приезде к финской границе носилки покрывались чистыми простынями, санитарки одевали чистые халаты и несли раненых, здоровые шли пешком. Вдали на холме стояли толпы народа. Когда пленные переступали последнюю запретную черту, толпа бежала им навстречу, их обнимали, угощали, несли на руках.

После этого к поезду приближались наши русские, бывшие в плену в Финляндии. Их встречали гробовым молчанием. Всему медицинскому персоналу было запрещено с ними разговаривать, на них смотрели как на шпионов, военных преступников. «У меня слезы так и текли», – говорит Екатерина Николаевна.