Там, однако, другое дело. Там вообще в управлении существует определенная система, и ее держатся последовательно. Она не колеблется беспрестанно, как у нас, и самые чиновники, заведующие этим, далёко превосходят наших умом и тактом. Притом, как ни жалуется французская печать на деспотизм администрации, а все-таки ей предоставлено больше свободы, чем нашей. Там администрация больше всего имеет в виду безопасность и утверждение династического начала — в чем нам нет надобности, — и все, что не касается этого начала и не угрожает императорскому правительству, то и не преследуется. У нас же все возбуждает опасения. В таком случае уж, право, лучше бы еще на время оставить предупредительную цензуру. Но если уж сочли ее отжившею — что и справедливо, — то надо было как можно больше позаботиться о том, чтобы дело печати находилось в руках более надежных, чем эти чиновники, у которых ни на что нет другой точки зрения, кроме канцелярской.
Не размышлять, не задумываться над нынешним состоянием России может только одно непростительное легкомыслие. Это положение вещей не может остаться без важных последствий, хотя сущности этих последствий никто предвидеть не может…
На днях случилось мне беседовать с полицеймейстером нашей части города, Банашом. Он рассказывает удивительные вещи про воров, мошенников, грабителей, которыми кишмя кишит столица. Они безбоязненно и открыто совершают свои подвиги, уверенные в своей безнаказанности. Генерал-губернатор и обер-полицеймейстер отличаются. гуманностью, какой не найдешь ни в одном цивилизованном обществе. Везде принято за правило охранять честных граждан от насилия и мошенничества негодяев, а тут первые беззащитны, а последние безнаказанны. Низшая полиция ничего не в состоянии сделать, когда наверху стоящие лица явно потакают беззаконию. Да отчего же? По слабости или по какой-нибудь системе?
Между прочим, мой собеседник рассказал мне одну характеристическую черту времени. Он своими ушами слышал, как несколько уличных грабителей, разговаривая между собою, восхваляли власть, которая отменила плети. «Теперь-то и житье нам, — говорил один. — Проклятые плети маленько страшноваты были, а нонече что? Сошлют в Сибирь? Эк, велика беда! Разве там не живут люди? Да подчас и бежать можно». Банаш уверяет, что таков общий взгляд нынешних воров и разбойников.
Около «Русского слова» группируются отчаянные радикалы, нигилисты, отвергающие все законы нравственные, эстетические и религиозные во имя прогресса и социального благоденствия человеческого рода. И всего-то нелепее, что это не иное что, как подражание французским революционерам 1790 года. Известно, что коноводы французской революции, — если не ошибаюсь, Дантон, — требовали
В N 245 «Северной почты» напечатано первое предостережение «Современнику» за «косвенное порицание начал собственности» (в августовской книжке, стр. 308–321) и за прямое порицание тех же начал (в сентябрьской книжке, стр. 93–96), за возбуждение против высших и имущественных классов, за оскорбление начал брачного союза. Хотя я и открыто порицаю нынешнее положение закона о печати, тем не менее в настоящем случае я не могу не подумать: поделом вору мука! Если такие журналы, как «Современник» и «Русское слово», нарвутся и на третье предостережение с его последствиями, то и тогда вряд ли им можно будет сочувствовать. Я просматривал страницы, на которые указывает «Северная почта»: тут действительно содержатся вещи непозволительные, если не допустить у нас безусловной свободы печати.
