3 сентября 1917 года генерал-майор Верховский прибыл в столицу. На перроне вокзала Николаевской железной дороги его встречал почетный караул юнкеров Павловского училища; гремел оркестр. С вокзала Верховский вместе со своими ближайшими помощниками отправился на автомобиле в дом военного министерства. Началась его служба в составе правительства великой страны. В кабинет военного министра, бывшую резиденцию Сухомлинова, Верховский входил с чувством «брезгливости и отвращения». Он вспоминал: «Я осмотрелся. Громадная комната. Дешевый стиль модерн. Неподалеку от рабочего стола была устроена ниша, закрытая занавеской, за которой стоял уютный диванчик, и была дверь, ведущая прямо в комнаты Сухомлиновой. Невольно вспомнились слухи, ходившие по городу, что Сухомлинова и ее друзья за этой занавеской присутствовали при самых секретных докладах военному министру. Позади кабинета была частная квартира военного министра, теперь занятая политическим отделом министерства; во главе отдела стоял прапорщик Степун…»{428}.
Задачи, которые поставил перед собой Верховский, были неимоверно трудными для воплощения в жизнь. «Сейчас, — писал он, — работа в министерстве — это последняя ставка. Создание чего-нибудь теперь почти невозможно. Единственная задача, которую можно себе ставить, — это тормозить разрушение, чтобы дотянуть до мира и заключить его вместе с союзниками. В этом моя надежда на спасение страны от позора, еще невиданного в нашей истории»{429}.
К таким выводам Верховский пришел не сразу. Еще в июле 1917-го ему был известен случай на Юго-Западном фронте, где от посланной в атаку части вперед пошли только офицеры и их денщики. «Все остальное, улюлюкая, осталось на своих местах»{430}.
Если весной 1917 года в Севастополе в горячке революции еще можно было рассуждать о «мире через победу», то ближе к осени становилось очевидным, что плевеллы, посеянные враждебной агитацией, дали свои плоды и зародился новый лозунг «мир через интернационал»…
Рассуждая о причинах, приведших русскую армию к столь плачевному состоянию, Верховский давал резкую отповедь своим недобросовестным оппонентам, заявляющим, что разложение армии есть «признак полного ничтожества русского народа». Сравнение с «пламенно-патриотической» французской революцией возмущало Верховского: «Да разве можно сравнивать нашу революцию и французскую. Ведь все же условия другие. Там революция вызвала войну, а у нас наоборот: истощение войной вызвало революцию… Другие причины, другие и следствия»{431}. Верховский имел полное право рассуждать на эту тему. Еще во время обучения в Николаевской Академии Генштаба ему была присуждена высшая отметка за сочинение «Революционные войны Франции».
