Дневник Верховского полностью

Реальность была такой: в октябре весь фронт был готов к свержению Временного правительства. Рассчитывать можно было лишь на казачьи районы — Кубань, Терек, Дон, Астрахань.

Л.И. Верховский называл вещи своими именами: «Мой ультиматум в предпарламенте сорвался. Не поддержали его, на гибель армии и страны» (выделено мной. — Ю.С., л. арх.).

Ультиматум военного министра был очень смелым и решительным шагом, поскольку в офицерской среде, у лидеров политических партий, в «образованном обществе» идея мира приравнивалась тогда к прямой измене России. Всполошилась так называемая «независимая» пресса:

Про ультиматум Верховского в Предпарламенте с требованием начала мирных переговоров в «Истории Гражданской войны в СССР» не упоминалось вовсе, но было отмечено: «21 октября редактор бульварной газетки «Общее дело» Бурцев сообщил, что на заседании комиссии Предпарламента 20 октября обсуждался вопрос о заключении с немцами сепаратного мира. По распоряжению Керенского газета была немедленно закрыта, но не за клевету, а… за разглашение сведений о закрытом заседании комиссии»^{455}.

Еще раньше за призывы к немедленному миру досталось Ленину:

Отношения Верховского с родными обострились. Его мать, наслушавшись разговоров «тетушек и бабушек», мрачно глядела на него и говорила о том, «что-де нельзя подделываться к большевикам». Брат Леонид, фронтовик, капитан Л.-Гв. Егерского полка бранился и спрашивал, как он думает выйти из этой грязной истории. «Офицеры, — говорил он, — просто обвиняют тебя в том, что ты ведешь двойную игру и из карьеристских соображений заискиваешь перед большевиками»^{457}.

Историческая возможность исправить ситуацию была упущена еще раз. На этот раз — окончательно. Верховский вспоминал: «Выступление мое было подготовлено до заключения о невозможности воевать (стр. 33 «Былого»). Дальше я говорил уже под давлением безотчетно больного чувства разочарования в людях, с которыми шла работа во главе страны. Временное правительство не понимало вопроса мира, а Ц.И.К. необходимости борьбы с анархией силой. А при этих 2-х данных гибель была неизбежна, что и случилось. И здесь мне захотелось в последний раз бросить все результаты всех наблюдений, чтобы заставить людей думать. Этого требовало логическое развитие, ибо за ним, конечно, оставался вопрос: «Ну так что же делать?». И этот ответ был дан и жизнь его подтвердила. 23 октября Терещенко получил от Австрии предложение сепаратного мира и этот козырь не сумел использовать. Потом, сидя в тюрьме, он говорил об этом Пальчинскому а тот мне» (л. арх.).

Американский посол в России Френсис признавал, уже после Гражданской войны, что Терещенко дважды у него обедал и уверял посла, что он первого августа получил от Германии выгодные предложения о мире. Эти предложения Терещенко показал только Керенскому^{458}.

Разочарование постигает большей частью близоруких людей. Эмигрант Керенский дал интересное интервью:

«Макс. Смогли бы вы одолеть большевиков, если бы заключили сами сепаратный мир?

Керенский. Мы были бы сейчас в Москве.

Макс. Почему же вы этого не сделали?

Керенский. Мы были слишком наивны»^{459}.