Герои повестей Анатолия Алексина живут напряженным ритмом сердца - в прямом и переносном смысле... Р
Люди, я заметил, охотно признают те свои недостатки, которые фактически являются их достоинствами: «Застенчив я очень!», «Уж слишком я щедр!», «Суровости мне не хватает!»
Но что поделаешь, если я на самом деле застенчив и даже отчасти робок? «Человек без претензий! – говорят обо мне. – Ему так мало нужно…» Но кое-что мне все же необходимо: чтобы тетя Зина была рядом до конца моих дней.
– Моих, Митенька! – поправляет она. – Ведь я настолько старше тебя…
– Жерар Филипп прыгал с крыш, кидался в огонь, скакал на трех лошадях одновременно, а умер в постели. Смерть, как известно, выбирает не по очереди, а по жребию, – говорю я. И ей возразить нечего.
Все годы, которые вместила в себя моя память, я с тетей Зиной не разлучаюсь.
Но вернемся к застенчивости. Именно она заставила меня начать этот дневник: довериться бумаге легче, чем людям. Я не собираюсь повествовать о событиях своей жизни: ничего исторически важного в ней пока что не происходит. Я хочу записывать мысли. Если они будут приходить в голову… И дат не буду указывать: какая разница – вчера посетила меня мысль или сегодня? Сегодня она меня, кстати, не посетила.
Как только появится интересная мысль, сразу начинает казаться, что кто-то ее до тебя уже высказал. Потому, наверно, что все интересное должно же быть когда-нибудь высказано!
Если человек написал за всю свою жизнь хоть одну талантливую страницу, он, безусловно, талантлив, ибо случайно написать такую страницу нельзя. Это известно. А если я выскажу хоть одну мудрую мысль?.. Ведь она не явится дураку! Думаю, нет: мудрые мысли никогда не путают адресов.
«Всякая любовь хороша уже тем, что она непременно проходит», – с циничным и грустным откровением написал кто-то. Кажется, написал… Потому что лично меня такая мысль посетить не могла, а я знаю, что она существует.
Про ту любовь ничего определенного утверждать не могу. Но «всякая»? Нет, неправда! Мы с тетей Зиной можем доказать, опровергнуть… Хотя никто нас об этом не просит.
И все-таки мыслей у меня на целый дневник не хватит. Не наберется. К тому же, их рождают события. Так что от событий никуда не уйдешь!
В школе учитель физкультуры, имевший привычку хохотать, если кто-нибудь из нас падал и ушибался, упрекал меня в безволии: «Женский какой-то характер!»
– Прости, Митенька, иного характера ты у меня перенять не мог, – извинялась тетя Зина. – Под женским игом жить – по-женски выть!
Я сломя голову бросался возражать против слова «иго».
Потому что ее «иго» подарило мне дом, уют и спокойствие: ни одного поступка я без благословения тети Зины не совершал.
Люди часто не верят, что за благополучием в человеческих отношениях не таится ничего, кроме благополучия. Счастье чужого дома вызывает у них подозрение. А иногда раздражение… Мальчишки во дворе дали самому близкому мне человеку прозвище «Буксир „Тетя Зина“. Их почему-то зло веселит, что этот милосердный „буксир“ тянет за собой „баржу“, то есть меня.
– Ничего: пойдешь в институт – наберешься мужской твердости! – обещала мне тетя Зина.
У тети свое видение мира. Настолько свое, что даже собственный характер представляется ей не вполне таким, каков он на самом деле. К примеру, безволие по наследству от нее передаться мне никак не могло. Если бы существовали олимпийские игры, где люди состязались не в видах спорта, а по каким-либо душевным качествам, тетя Зина стала бы обладательницей минимум трех золотых медалей: за твердые убеждения и искусство отстаивать их; за способность ни одного дня и буквально ни одного часа не принадлежать себе самой и за уникальное сочетание внешней и внутренней аккуратности. Получила бы она, я уверен, и парочку серебряных медалей… А за бронзовые я бы ей не позволил бороться!
Тетя Зина заведует библиотекой и считает, что только продолжение ее пути сулит мне начало самостоятельности.
– Не хочу быть ханжой, – сказала она. – И думаю в данном случае не столько о процветании библиотечного дела, сколько о твоем будущем. Художнику для выявления «главной темы» необходим выгодный фон! Слово «выгодный», быть может, не благозвучно? Но когда речь идет о твоих интересах, я готова пренебречь принципами.
Есть термин «материнские жертвы», но нет термина «тетины жертвы». Он бы звучал пародийно.
Потому что только моя тетя сумела стать матерью. До конца!
Одним словом, на библиотечный факультет три года назад было принято двадцать семь девушек и один юноша, то есть я.
Это и был тот «выгодный» для меня фон, о котором мечтала тетя.
– Ты завоюешь первенство фактически без состязания, – сказала она. – Прости, но с твоим характером сра жаться было бы трудно. Не хочу быть ханжой!
– Ты права: бывают состязания на байдарках, на лодках, но нет состязаний на баржах.
– Я имела в виду твои достоинства, а не пороки. Я понимаю, нельзя быть чересчур благородным или слишком интеллигентным. Но ты застенчиво интеллигентен… А это качество, Митенька, сумеют полностью оценить именно на библиотечном факультете!
