Теперь принят такой тон, что я ненормальная, истеричная, чуть ли не сумасшедшая, и потому всё, что будет исходить от меня, надо приписывать моему нездоровью. Но люди, а главное Господь, разберут по-своему.
Ездил сегодня Лев Ник. с Михаилом Сергеевичем в дрожках в Трехонетово, где большой яблочный сад. Оттуда он пришел пешком, поправлял корректуры книжечек копеечных от Горбунова, а вечером беседовал с приехавшим из Саратова крестьянином. Играл в шахматы и вечером, позднее – в винт. Жаловался на слабость, но просто влияет дурно теплый, давящий, тяжелый воздух, и всем нездоровится, нет бодрости.
Живем сегодняшним днем, а что будет дальше – неизвестно. Писала Ванечке Эрдели и Наталье Борисовне [Нордман] о Черткове.
27 августа. Утро. Болезненно живет во мне эта рана ревности к Черткову! Зачем Богу угодно было открыть мне на всё это глаза?! Проснулась опять в рыданьях, потому что видела мучительный сон. Меня даже разбудили мои собственные рыданья!
Вижу, сидит Лев Ник. в новом полушубке, башлык завязан назад, шапка высокая, барашковая, лицо такое вызывающее, неприятное. Я спрашиваю: «Куда ты едешь?» Он так развязно отвечает: «К Гольденвейзеру и к Черткову, надо с ним одну статью просмотреть и уяснить». И я от отчаяния, что Лев Ник. не сдержал обещанного слова, страшно разрыдалась, чем и разбудила себя. А теперь едва пишу, так дрожит сердце и рука.
Вечером. Гуляла одна в сильном волнении, молилась и плакала. Всё страшно в будущем. Лев Ник. обещал вовсе не видаться с Чертковым, вовсе не сниматься по его приказанию и не отдавать ему дневников. Но у него есть теперь новая отговорка, которую он употребляет, когда хочет и когда ему это нужно. Он тогда говорит: «Я забыл», или: «Я этого не говорил», или: «Я беру слово назад». Так что страшно ему и верить.
Очень много занималась корректурой нового издания. Исправляла «Об искусстве», «О переписи» и «Воскресение». Трудно мое дело! И голова страшно болит, и тоска! тоска!
Когда прощалась на ночь с Львом Ник., всё ему высказала: и что Черткову он пишет на имя разных шпионов – Булгакова, Гольденвейзера и других; и что я надеюсь, что он меня не обманет в своих обещаниях; и спросила его, всякий ли день он пишет Черткову. Он мне сказал, что писал раз, приписывая в письме Саши, и еще раз самостоятельно. Все-таки два письма с 14 августа.
28 августа. Рождение Льва Николаевича, ему 82 года. Чудный, ясный летний день. Встала я тревожная, ночи не сплю; пошла поздравить мужа, но разволновалась. Пожелала ему долго прожить, но без всяких обманов, тайн, наваждений, и главное, к концу жизни
Он сделал тотчас же злое лицо; он, бедный, одержим и считает себя с Чертковым на высшей ступени совершенства духовного. Бедные! Слепые и гордые! Насколько раньше, несколько лет тому назад, был Лев Ник. выше духовно настроен! Какое было стремление искреннее к простоте, к лишению себя всякой роскоши; стремление быть добрым, правдивым, открытым и высоко духовно настроенным! Теперь он откровенно веселится, любит и хорошую еду, и хорошую лошадь, и карты, и музыку, и шахматы, и веселое общество, и снимание с себя сотен фотографий. По отношению же к людям он постольку с ними хорош, поскольку ему льстят, ухаживают за ним и потакают его слабостям. Всякая отзывчивость исчезла. Не года ли?
Приехали Варя Нагорнова и Маша Толстая – невестка. Я им очень обрадовалась; но чувствую, что все на меня стали смотреть как на больную, чуть ли не сумасшедшую, и потому отдаляются, избегают меня. И тяжело очень! Если б я знала, что есть во мне тяжелая
