Баба рубит ее. Ленивый у прудика с удочкой в руке, и тот сказал:
— Бесстыжая, рубила бы под корень.
-97-
— Поясница болит, — ответила баба.
И продолжала рубить зря, неумеючи, как неумелые иногда режут-мучают барана, и он весь в крови у них вырывается.
Рубит баба березу, рубит пониже ее мужик иву на дугу, доканчивают рощу. Через полстолетия только вырастет новая, и то если будет хозяин.
Кончается, решается все.
Ленивый говорит:
— А как же все кончится?
— Так и кончится, а потом голод и чума передушат: потому что без Бога дело это, и Бог накажет.
Знаю этого божественного, сам тоже мышкует в лесу, под полою топор, и слова его на дележке.
Пусть — это чувствуют все — грядет какое-то страшное искушение, голод или чума, и воображение рисует картину страстей — так устроено воображение, что при общей гибели сам воображающий каким-то чудом спасается.
Каждый теперь так и живет. «Я-то, — думает, — как-нибудь выберусь», — спешит с топором в лес, стучит по дереву и не знает, что вырубает себе гробовую доску и народу своему готовит из этого дерева крест — орудие казни.
Я говорю им:
— Оставьте березки, хоть крестики поставить над нашей братской могилой-.
Отвечают:
— Об этом попы позаботятся.
— Какие такие попы, друзья, сами вы себе вырубаете крест.
Сопрело старое дерево, новое готовят.
Вечером залаяли собаки: люди показались в темноте — беда!
Второпях у нас разговор:
— Верно, картошку пришли огребать, я говорила, что нужно было мне хоть десять в жеребятник запрятать.
— А может быть, бычка?
-98-
— И бычка нужно было зарезать: была бы и Пасха с мясом, а то вот...
Мужики робко подходят и так идут, будто прячутся, оглядываются, не заметил бы кто.
— Что такое?
— Насчет культуры.
Это пошло теперь такое словесное остроумие.
— Гарнизовать насчет культуры.
И подмигивает: нет, нет, совсем не забастовка, а тайное, общее дело.
Объясняемся: это те мужики, у которых было по сколько-то саженей купчей земли. Завтра нужно представить в Комитет крепости, а им нужно сделать копии, чтобы потом...
Так они понимают меня, писателя, я должен послужить народу своему как писатель — переписать им крепости на случай, если перевернется закон.
Это «хозяйчики» Ленина, которых он так ненавидит, которые губят революцию. Если бы знал председатель Совета Ленин — сколько их! Если бы знал он, что и тот беднейший крестьянин отличается от этого «хозяйчика» лишь как отличается зерно от созревшего колоса: беднейший крестьянин — непосеянное зерно, а «хозяйчик» — созревшее.
Совсем неожиданно приехал ко мне старый арендатор моего сада, я был очень удивлен, потому что сад от меня отобран Комитетом и будет им сдаваться с аукциона в пользу себя. Да, он это знает, и он едет сейчас в Комитет по этому делу... но ведь Комитет не вечный, если за лето он рухнет, то арендатор готов мне второй раз заплатить потом.
— Не угодно ли задаточек?
— Мыслимо ли, — говорю я, — заплатить за урожай вдвойне, что ж вам останется?
— Не беспокойтесь: от налога вас мы выручим, а Комитетское будем считать за штраф.
Сад общественный — что это значит?
-99-
Наш город стал теперь как в далекие времена — окраинные люди Московского государства, а дальше и татары, и немцы.
И их ждут сюда и в ожидании делятся и безумствуют. Какой-то должен быть этому конец, худой или хороший, и ждут конца.
Мы получили письмо от одного акцизного чиновника, жившего на юге в одной экономии на сахарном заводе, он писал нам, что вся экономия разграблена и только стоит домик, в котором он живет, потому что сын его кухарки — большевик. Потом писал он нам, что домик разделили крестьяне, разметали, кому двери, кому крыша, стропила и всякая всячина, а все-таки дом стоит пока, потому что сын его кухарки — большевик. Потом уже мы стороной получили известие, что эта местность занята немцами, прямых сведений нет, а мы загадывали: удалось ли крестьянам до немцев разобрать этот домик или нет?
В нашем краю теперь, на нашем хуторе почти такое же положение: вот-вот немцы придут, а бесчинство в дележке отечества дошло до конца последнего, как в случае описанном, до бревна.
Земля стала ничья, как воздух, а сады спорные, я не начинаю работу в саду, потому что не знаю, чей он, нигде нельзя навести точную справку: в городе говорят, что в волости иначе — и сад, и земля, что все равно сад будет разнесен.
Заезжал мой старый арендатор с извинением, едет он в Комитет мой сад снимать, извиняется.
Это он на случай, если за время созревания плодов власть переменится, он обещает мне в этом случае уплатить за сад второй раз, а та плата в Комитет будет как контрибуция. Он уверен, что немцы придут, считает это избавлением, потому что так жить хозяйственному человеку нельзя.
В соседнем имении, которое совершенно разграблено, вчера Комитет приступил к раскопке сада, я надеялся, что он приступит к моему.
-100-
— Ничего, ничего, Совет приедет, попросит себе яблочка, и кончено: яблоки все будут ваши.
— Так выходит, что я за яблоки изменил отечеству?
— Да его уже нет — лучше уж остаться с яблоками: а то ни отечества, ни яблок...
