— Не бойся, я ложки мимо рта не пронесу! Обыск, бутылки: ром или коньяк. Спорят.
— Да вы рому-то не знаете. Обиделся:
— Я ром не знаю?
Найдя погоны, матрос сказал нотариусу:
— Я вас арестую, товарищ, это — погоны.
— Я их не ношу.
— Вы их храните для чего-нибудь?
— Так, храню для памяти.
— Я вас арестую... А это что?
-144-
Вынул ложечку-снималочку... память поездки с матерью-покойницей в монастырь. Матрос ухмыльнулся:
— С крестом... Крест вас не спасет, товарищ! Вынул образок, опять ухмыльнулся:
— Благословение моей матери.
— И благословение не спасет... Ну, ладно! режем погоны.
Резать погоны!
Тут ворвались обе тетки с ножницами.
— Режь! режь! как ты смеешь? ты не один тут, не хочешь, ну, он сам.
И разрезали тетки на мелкие кусочки офицерские погоны.
Многие в провинции спрашивали меня, видел ли я когда-нибудь Ленина, и потом, какой он из себя и что он за человек. Пусть Ленин все равно какой, мне нужен в Ленине человек убежденный, честный, сильный, иначе я не могу себе представить картину, и когда я так говорю о Ленине обывателю, то и ему это знакомо и нужно: как при царе, царь-то ни хорош, ни плох, он царь, а вокруг него воры.
Узнав мое мнение о Ленине, мне говорят: а не могу ли я обо всем нашем Ленину рассказать, не вникнет ли он в положение по-человечеству.
Как же не вникнуть по-человечеству: вот обезумевшая мать... вот сирень, вот надругательства...
Я еду, и мне кажется, я что-то везу в себе Ленину, но по дороге в степи я мало-помалу начал думать о возложенной трудности [разговора] о том, что человечество [переспросит] о будущем. И когда я приезжаю в Москву... и что я могу сказать Ленину: о безумии Евгения.
Бог унес!
По дороге в Москву теряется жалость к отдельному человеку и торжествует общечеловек.
Бог унес меня из этого ада самого страшного, какой только мог привидеться во сне.
-145-
Сон мне снился перед отъездом, будто я лежу неподвижный и что-то ужасное совершается и наступает на меня с невидимой мне стороны, а собака — защитница моя видит и не лает от ужаса, а только всё пятится и пятится ко мне. Я говорю: «Понтик, Понтик, вперед!» А она все пятится, пятится и легла возле меня, будто спать, только голова туда смотрит, и нога задняя одна подвернута, и так, чтобы сразу вскочить. «Вперед! вперед!» — говорю. Она же как будто и не слышит, только нога эта дрожит, и все сильней и сильней.
Не за то ли и нам, всем русским, больше всех на свете народов досталось это ужасное время, что столетия
Так пришла к нам революция — революция! Слово какое! А кажется, будто что какая революция, мы по-прежнему спим, и видим ужасное.
Я был у недр природной жизни человека, где человечество понимается жалостью, и возвращаюсь в большой город, где только воля и разум создают человечество.
Бог унес меня из этого ада, где тело человека, его земная связь, истязается, как в самом ужасном [сновидении] ада.
Ради блага общего человечества происходит над живыми людьми жестокая расправа, а против этого из жалости к нашему человеку видимому начинается там и тут восстание.
Пытались и у нас восстать:
Кровожадная жена комиссара народного просвещения поклялась, что впредь расстрелов не будет, и эти люди, выпив всю чашу унижения и страха до дна,
-146-
успокоились, как после потопа, когда Бог обещался больше не топить людей и дал в знаменье на небе радугу.
Комиссар народного просвещения, чувствительный человек, исполненный благими намерениями, выпустил для нашего города три замечательных декрета.
Первый декрет о садах: уничтожить перегородки в частных садиках за домами и сделать из всех бесчисленных садов три: Советский сад № 1, Советский сад № 2 и Советский сад № 3.
Второй декрет: гражданам запрещается украшать себя ветвями сирени, бузины, черемухи и других
Третий декрет: ради экономии зерна, равно как для осуществления принципа свободы выпустить всех певчих птиц.
В то время как комиссар народного просвещения сочинял эти декреты, кровожадная жена его у могилы трех растерзанных мещанами при обыске красноармейцев клялась, что за каждую голову убитых товарищей будет снесено сто буржуазных голов.
Так создалось в нашем городе, что в одном из номеров «Советской газеты» [крупно] на первой странице был напечатан декрет о певчих птицах и петитом на четвертой странице в отделе «Местная жизнь», что вместе с ворами и разбойниками расстрелян контрреволюционер, бывший председатель земской управы.
