— 20 тысяч рублей и три недели, чтобы разобрать, и сто тысяч и три месяца собрать — одна
— Вы прекрасно рассуждаете, разрешите мне закурить... чувствительно вам благодарен, [позвал, спросил], а кто здесь...
— Вот стоит дураком: что он понимает.
Работа не клеится, работают как мухи и не знают, из-за чего всё, кому эта статуя мешает.
— Партия — это как родня моя — стоит за меня родня в деревне, если кто обидит, так и партия стоит за меня, партия — друзья-товарищи, и ежели чужая партия, то ятож не разбираю, где какой человек, партию общую — богопартию.
Подождите, вот скоро эсеры придут, всех вас перевешают.
-168-
Нужно стоять в стороне, кто не задет, и поправлять.
— А кто не задет теперь?
— То-то и я говорю, тут к тому идет, чтобы каждого задеть и растравить, чтобы уж, он не мог больше поправлять и [укрывать], а тоже бы в партиию [мог], и так не осталось бы ничего: партия на партии[ю] и никаких.
— И никаких!
40-[летни]й стоит то за царя, то за Ленина, слежу, как повертывается нигилист.
Вся особенность Христа была в том, что шел сам и упреждал жизнь, а наш человек живет до тех пор, пока его не распнут, все на что-то надеется, чего-то дожидается, авось минует, авось пройдет, и глядишь — вот нет ничего:
— Пожалуйте к стенке.
Какое-нибудь удостоверение достать бы, что я из Москвы еду в Елец по литературному делу, например, для изучения церковных архивов, и кто мне это может дать, говорят, Валерий Брюсов!
— Как Валерий Брюсов, при чем он?
— А вот! — Показывают мне разрешение и газету «Возрождение», — назначили Валерия Брюсова.
— Да это не тот!
Мне кажется, это не измена, как многим кажется, это легкомыслие: полюбил, отдался, запутался в чувстве, выбрался кое-как на простор и теперь думаешь, где же это я бродил, как это вышло, вспоминаю — да вот как!
Творчество мира. Царь без скипетра с отнятыми руками стал много лучше, вид его мягче. Крылья поворочены.
-169-
Что бы там ни говорили в газетах о гражданской войне и все новых и новых фронтах, в душе русского человека сейчас совершается творчество мира, и всюду, где собирается теперь кучка людей и затевается общий разговор, показывается человек, который называет другого не официальным словом «товарищ», а «брат».
Эта маленькая церковь поднялась чуть-чуть от земли, и кажется, только что проросла. Возле меня говорили о Москве, вот как чудно все — француз Москву сжег, а теперь француз наш друг, можно ли верить, что француз наш враг или друг.
— Кто же он нам?
— Никто.
— А этот?
Показал на «стату́я».
— Был царь... только ведь поставь тебя на его место, и ты тоже сам объявишь: нынче француз враг, завтра — друг.
Подходит красноармеец:
— Товарищи, расходитесь!
— Ну вот, видишь: вчера был рабочий, нынче власть перешла ему, ходит с оружием и делает то же самое дело.
Показал на царя и к солдату:
— Братья, зачем вы так поступаете, подобно статую-царю, который, считается, принес народу вред.
Путаница.
— Вы не понимаете: наедут советские, увидят митинг, вперед меня арестуют.
Ожесточается на то, что не может ответить, и разгоняет.
На площади разговоры продолжаются.
— Я, — говорит один, — теперь уж на вашу площадь не пойду, пусть убьют — не пойду.
— Товарищи, я не против этого, я только заметил, что вы его братом назвали, — какой он вам брат?
— Конечно, брат.
— Тогда и царь брат?
— И царь.
-170-
— Вы рабочий, выходит, у вас с царем отец один?
— Конечно, один.
— Почему же тогда выходит гражданская война?
— А почему бывает: двое жили-жили вместе и подрались?
— Подрались, и вы считаете их за братьев?
— Да здравствует гражданская война!
— Долой оружие!
— Товарищи!
— Брат мой!
— Я вам не брат: да здравствует гражданская война!
— Я вам не товарищ, а брат: долой оружие!
— Подумайте, что вы говорите, какое государство может существовать без оружия, где есть на земле такое государство?
— Есть, есть такое: там люди живут, работают, пашут, скотину разводят, торгуют, а воевать — нет! махонькая страна такая...
— Финляндия.
— Ну, хоть бы Вихляндия.
— Воюет; жестоко... и другие воюют.
— Нет, эта не воюет. Публика догадывается:
— Швейцария!
— Я говорю: есть, есть такая страна, где не воюют, хоть бы вот эта самая махонькая Вихляндия, значит, можно же так.
— Ну хорошо, товарищи, ответьте прямо, если на улице двое дерутся — что вы сделаете, как остановите?
— Я стану между ними и скажу: «Братья мои! не деритесь!»
— А не послушаются?
— Другой придет, сильнее меня — остановит.
— Ну хорошо, он остановит, враги помирятся, поцелуются, и один пойдет в особняк, другой в подвал, и опять все по-старому.
— И очень хорошо!
-171-
— Капиталист будет опять наживаться.
