…Вот это странно: она отдавалась, а ему нужна была недоступная, нужна была трагедия, и он сделал ее неприступной девой. Пример: дают денег, нет! я хочу быть бедным и тосковать о богатстве… какая нелепость!
Продолжаю думать о ненужном (о романтизме), вспоминаю белокурую девочку в Черной Слободе.
Еще: вера во всемирную катастрофу.
Дуничка прислала письмо, что 12 Апреля умер Илья Николаевич.
Бороться с паразитами в голове без мыла и частого гребешка невозможно, овладевает отчаяние, и вот утешение: все они пусть победят, но отдельного из них я луплю каждое утро целыми сотнями; им приходится сражаться со мной, презирая отдельного, они бессмертны, как все, но отдельный в лице моем видит смерть; из мельчайших, которые я не вычесываю, вырастают новые, но каждая, достигшая величиной промежутка зубцов гребешка, должна погибнуть; я существую для них как смерть, и они смертны в лице моем, каждая из всех дождется конца: я раздавлю ее ногтем. Так человечество, паразит природы, побеждает ее, но природа поражает человека смертью…
Всемирная катастрофа — вера в эту катастрофу некоторое время держалась в Германском социализме, потом перешла в виде большевизма в Россию — (из моей жизни)… тогда среди студенчества занятие специальностью презиралось, в самом деле, к чему все эти маленькие дела, если мы находимся накануне всемирной катастрофы. В то время катастрофа эта окрашивалась только верой, теперь эта вера выродилась в международно социалистическую авантюру.
…Понятно, почему теперь молодежь ищет специализацию и оправдывает себя прагматизмом, потому что молодежь пошла в большевики из-за деятельности (для юноши сидеть без дела невозможно, как невозможно котенку весь день спать); вот в прагматизме есть оправдание философскому делу, будь это дело осуществления мировой катастрофы или же дело специализации.
Не забыть, как меня выручил «Картофель» на Опытной станции{119}: лучшая книга! если бы они знали, в каком безумном состоянии и как писалась эта книга, жизнь моя цеплялась за нее, как теперь за кружку молока.
Августа. Бодрые облака осени, когда день серый, кажется, вот-вот пойдет дождь, а посмотришь на облака — нет! Крепко и надежно синеет на небе.
Пусть молодежь охватывает стремление к специализации, это утопающий хватается за соломинку, как я, когда-то писавший книгу о картофеле. Специализация — это как-никак, а все-таки личное дело, как выход крестьянина на хутор есть тоже индивидуальный почин.
Где они, прошедшие, теперь? Лист обрывается неслышно и желтый слетает к моим ногам. Лист окончился в своей жизни, поспел. Но ведь люди, которых я знал, многие из них оборвались на половине затеянного, кто с протянутой для дружбы рукой, кто с оружием, кто с идеей, кто с желанием; их идеи, желания — я понимаю, между нами, мы их наследники, но…
«Да! я живой наследник их, они все во мне, и я за них отвечаю!»
А дорога все выше и следы продолжаются.
Шли они в гору и думали, может быть, что за горою что-то откроется, с интересом шли, думали, что куда-то придут. Вот лес расступился, хутор, оседлое место, тут отставшие осели, и жизнь им стала повторяться одинаковыми кругами из года в год. И видят они, что мимо них все идут, идут.
Если не идти вперед, то остается жить, чтобы быть сытым, и они работают, воруют, чтобы только быть сытыми, больше нет ничего в их жизни, разве дети, но дети их скоро покинут и тоже пойдут по дороге в неизвестное.
Старики…
…это память о прошлом, верстовые столбы на дороге, люди, обращенные, как жена Лота, в соляные столбы за то, что оглянулись назад{120}. Нельзя назад оглядываться, назади по дороге только следы прошедших, а решение впереди за горою…
