Филипп [Моррелл] хотел стать актером и страдает раздвоением личности. Он видит себя то фермером, то хозяином, то оратором, то кем-то еще, но редко всеми сразу. А в разговоре с нами он, по его словам, чувствовал одиночество и какую-то блеклость своих эмоций. Он влюбчивый мужчина; человек иного поколения и традиций в жилетке с зап
Нас неожиданно посетили Николсоны. Она ярко выраженная сапфистка и может, по мнению Этель Сэндс, положить на меня глаз, хоть я и стара. Природа, вероятно, обострила ее способности. Каким бы снобом я ни была, я могу проследить 500-летнюю историю ее страстей, которые теперь кажутся мне романтичными, словно старое желтое вино. Чувствую, привкус пропал. Гарольд[992] прост и прямолинеен; он носит короткое черное пальто и клетчатые брюки; хотел бы стать писателем, но, как мне сказали и я охотно верю, от природы на это не способен. Душа, видите ли, формулирует все эти суждения и шепчет мне, сидящей у камина, что они плохи, или второсортны, или вульгарны, или милы, или искренни и т.д. Но откуда моей душе знать? В течение вечера она, увы, съеживалась, а это физически угнетает. Размышляю о том, что я – водоем для пятидесяти миллионов бактерий пневмонии с температурой среды намного ниже нормы[993]. Поэтому я не сомневаюсь, что эта моя угнетенность вызвана в основном физиологией. К тому же мы все еще в подвешенном состоянии. Массингем вернулся, а Мейнард вышел на тропу войны. Массингем говорит, что его не остановить. Он должен собрать деньги. Как ни странно, я со своим телефоном выступаю в роли посредника. Несса сообщает мне планы Мейнарда; Л. звонит и передает их Массингему. А еще я пытаюсь потянуть за ниточки и сделать Тома литературным редактором «Nation», чтобы сместить тем самым моего врага – мисс Ройд-Смит. Раньше я бы подробно описывала свою деятельность и хвасталась собственной значимостью. Да, я повзрослела. Я раздаю советы. Меня воспринимают всерьез, и это больше не вызывает восторга. Я действительно немного заскучала и мечтаю, чтобы у бедного старого Тома было больше мужества и меньше нужды позволять его мучительному смущению капля за каплей просачиваться сквозь белый батист и проступать на поверхности. Надеяться и ждать – унылое занятие. Он похож на человека, который вот-вот сломается; он бесконечно совестливый, повторяющий одно и то же, осторожный.
Бедняжка Сноу[994] едва ли сможет написать свой портрет. Но как же мне ее было жаль! Как старуху, вынужденную смотреть на яркий свет. Плоть и сок жизни покинули ее. Она хрупкая, воздушная, способная провалиться в сточную канаву. Ее былой блеск и ехидство испарились. Она нервничала, потеряла уверенность, как будто поток жизни сбросил ее, а идти вперед все равно надо. Я чувствовала ее зависть мне. Это приятно, но в то же время угнетает. А потом она колеблется, извиняется и говорит:
