Я с некоторой тревогой жду приезда Дэди, главным образом потому, что это накладывает на нас более серьезные обязательства. Но это быстро пройдет. Мне кажется, что впереди десять лет очень тяжелой работы, ведь я прежде всего ненавижу неудачи, а чтобы избежать их, мы должны идти вперед, думать, планировать, воображать, писать письма, просить Виту, Зигфрида [Сассуна] и др. сочинять для нас; принимать Нэнси Кунард[1223]; не уверена, что Марджори впишется и поэтому жду каких-то кадровых перемен. Пока никаких сплетен, никакой души. И все же я виделась с Бобом [Тревельяном], Дезмондом, Литтоном, Себастьяном [Спроттом], Дороти Бюсси и миссис Элиот – от последней меня чуть не стошнило; как же она надушена, напудрена, эгоистична, омерзительна и слаба; я уже устала и от наших дел, и от разговоров о них.
Я пишу и пишу, вижу весь путь до конца и так или иначе доскачу до него галопом. Вот только меня одолевает сонливость, и я не в силах написать то, что пришло мне в голову перед чаем – даже не помню, о чем речь; спущусь в подвал, где печатает Л., потом пойду на Гордон-сквер, вернусь домой к ужину, закончу «Ромео и Джульетту» у открытого окна с прекрасным видом и, несмотря на шум, усну и проснусь, и все остальное.
Дэди здесь уже два дня. Одеваясь вчера, я выглянула из окна и увидела, как он (весь в сером и в черном котелке), Леонард и Гризель маршируют к почтовому ящику. Марджори заболела, и это даже к лучшему; дела идут полным ходом; два дня назад я сидела в подвале и заработала £5. Несомненно, бизнес растет – все это божественно увлекательно. Но я позволила Гарсингтону засохнуть как капле чернил на кончике моего пера. Это было в прошлое воскресенье[1224]. Почти сразу после Гарсингтона у нас, прямо в этой комнате, была леди Коулфакс, будто эмалированная, похожая на дешевую гроздь искусственной вишни, но при этом верная, твердая, опирающаяся на заученный набор фактов – например, о Уэмбли:
