Антюфеев не унимается. Он как злой демон преследует меня. Вот и сегодня он напомнил обо мне командиру полка, когда я оказался в штабе по вызову Шишикина, который, кстати сказать, поручил мне переписать в батальонах и спецподразделениях в общий лист, специально для этого заготовленный, людей. В результате чего я всю ночь не спал (только возле Бондаренко я простоял около часа — он ужинал, потом курил, а затем просто действовал мне на нервы — я ушел, и только вечером сегодня получил сведения на него у писаря).
Командир полка вызвал меня.
— Вы пишете?
— Пишу.
— Стихи пишете?
— Пишу.
— А «Историю» пишете?
— Нет, ее я оставил, но веду теперь журнал боевых действий.
— Вот-вот, это же и нужно! — обрадовался майор Ладовщик, но майор Лынев этим не удовлетворился.
— А миномет знаете?
— Знаю.
— Людьми командовать сумеете?
— Смогу.
— А на какое расстояние стреляет миномет?
— На 3100, — ответил я неуверенно
— А для чего служит стабилизатор?
— Для направления полета мины, придания ей устойчивости в полете, — растерявшись обилию вопросов со стороны присутствующих штабных, ответил я.
Но все молчали, а сам он, как видно, был не глубоко осведомлен в правильности моих ответов.
16.10.1944
Долго я простоял в кабинете начальника штаба, где собиралось совещание, в ожидании выйти, но командир полка не отпускал. Наконец ПНШ-1, сказал, чтобы я вышел. Я обрадовался и незаметно выскользнул из комнаты.
На другой день Антюфеев придумал новый трюк, который, наконец, ему удался.
Вечер. В резерве дивизии. Сейчас все выезжают. Село Крупичи.
Командир полка, когда я сказал ему о намерениях Антюфеева, согласился было оставить меня в полку и сказал даже начальнику штаба об этом. Но когда я его вторично спросил, он отклонил мое желание, и я решил не добиваться больше. Так я попал в дивизию.
Майор Ладовщик, которому я дал посмотреть чернила, не отдал мне их, а когда я стал добиваться — часа два заговаривал мне зубы, танцевать меня тянул. Нахальный он человек до невозможности. Сегодня, например, забрал у одной санитарки часы, а когда та стала требовать их назад — грубо вытолкнул ее.
Но черт с ними со всеми. Главное — писем жалко!
Напоследок написал Песню о 902 полку. Пусть поют солдаты! Может в песне найдут отраду и справедливость…
17.10.1944
Село Нири.
Саша Лобковенко устроился в транспортную роту командиром взвода. Теперь и мы возле него.
Ночевали в деревне. Дивизия уже выехала, но транспортная рота еще на месте. Полагают, что мы будем действовать в Чехословакии. Я бы этого очень желал.
Капитан Романов и лейтенант Султанов жалеют, что не попали в армейский резерв — там лучше, говорят они. Но я нет. Моя единственная цель — быть на передней линии и заслужить хотя бы один орден, о котором так мечтают глупенькие девочки, и без которого на меня будут смотреть с презрением люди тыла. Что я смогу ответить им, чем оправдаться? «Ты не воевал!» — скажут мне, и это будет внешне выглядеть правильно. Какой парадокс!
Пархоменки и полушкины, не видевшие смерти такою, какой она есть в бою, все эти люди, которые лишь пропивали и прогуливали государственные деньги, живя в свое удовольствие, не испытывая нимало чувства патриотизма и не понимающие в настоящем смысле что такое любовь к Родине, к народу, к человеку — они выйдут героями из войны, будут, и уже увенчаны, лаврами героизма и мужества. Но все-таки все их ордена и медали, все их незаслуженные чины и отличия, не стоят, гордой пусть, пустой подчас, груди настоящего воина, сына своего отечества, который верой и правдой, кровью и жизнью, послужил и не устает служить своему народу.
Не хочу я славы этих людей-лицемеров-шкурников, рвачей, лишенных и тени совести. Но все-таки, одна награда — скромное и вполне заслуженное желание мое.
Смотрю на природу и вспоминаю. Темно-густые леса, с чуть сероватым туманцем, далеко раскинулись вокруг, и кажется, нет им конца и предела, ни в пространстве, ни во времени.
Но теперь эти леса не привлекают моего внимания так, как вначале. Теперь мой взор не загорается восторгом и в глазах не рябит от их зеленого бархата. Я привык, пожил в лесу, подышал его сосновым запахом и вдоволь насладился его высотой и бескрайним величием. Хочу перемены и без тоски покидаю эти места.
Ночь. Без пяти минут 2. Немного тряхнул. Хозяйка скупа, без денег не соглашалась нам дать. Николай предлагал ей гимнастерку — она стояла на своем. Тогда я вынул свою последнюю сотню. Поллитра на троих — конечно слабая штука. Закусили.
Перед этим, еще при дневном свете, в другой квартире познакомился с девушкой. Она 26 года. Хотел у них остановиться, но там находился один лейтенант, и отпала всякая необходимость и даже возможность для этого.
Второй раз туда пошли вместе с Николаем Султановым. Он увлекся меньшей сестрой (29 года), я, конечно, старшей. В этот день я был смел, как никогда. Началось с фотокарточек. Мать не возражала, даже когда Катюша называла меня Вовочкой, была раскованна и, как мне думается, искрила страстью.
