В Польше много лесов. Они густы и зелены, но принадлежат не государству, а отдельным лицам. Земля тоже — вся огорожена и поделена на части, на хозяйства. Встречал и больших, и малых хозяев, видел, как в поте лица работают бедные, но молодые и красивые девушки и парни на какого-то уродливого, но богатого старца-пана. Как гнут спину старики и дети, мужчины и женщины, и все-таки хвалят ***
Сегодня, придя в село, где находится штаб дивизии, как раз перед его отъездом, решил разыскать письма свои.
Добирался разными путями: машинами, подводами, пешком… Когда с одной машины пересел на другую, наткнулся *** Полушкин не хотел брать. Сел исключительно с помощью майора Щинова. На дороге, однако, этот подлец Полушкин дважды пытался ссадить меня, а когда приехали на место, рассказывал о моем письме, которое невесть каким образом попало к нему (речь идет о письме по поводу безграмотности газеты «Кировец»). Теперь понятно мне, почему майор Щинов даже не обернулся ко мне лицом, когда я зашел в оперотдел, где он играл в шахматы: ему все известно. Обидней всего, что невежда Полушкин назвал мое письмо неграмотным, и еще более обидно, что оно к нему попало в руки.
Солнце спускается. Минут двадцать назад прибыл в село Домброва. Квартиру себе выбрал как всегда в стороне от села. Сюда никто не придет, и я себя буду чувствовать свободно, особенно потому, что подальше от галаевского гнева.
Начальник отдела кадров капитан Лысенко тоже ругался и грозился, что мне попадет, что я шляюсь самостоятельно, а не в полку. Я объяснил ему, что капитан Романов дал аттестат в АХЧ и передал мне, что нам разрешили находиться в дивизии.
— Вам приказал НОО дивизии, а вы слушаетесь какого-то капитана. Вам попадет!
— Но я же ведь не дурак плестись пешком, ноги бить, когда в этом нет абсолютно никакой надобности!
Завтра последний раз наведаюсь в штаб дивизии с тем только, чтобы устроить свои некоторые дела: получить деньги, продовольствие, письма. И больше меня не увидят здесь — буду с транспортной ротой двигаться.
«Пан!» — интересное дело! Еще ни разу не был паном и вдруг сделался им. Как-то режет слух это.
Видел сегодня настоящего барина-пана и чуть не засмеялся — живой, толстый, тот самый, которого я видел до этого так много на картинках. Настоящий Мистер-Твистер, каким его рисовали в детских книжках. Он стоял в одном городе, который мы проезжали, и о чем-то рассуждал-жестикулировал.
Польские деревни и города очень красивы издали. Надо всеми строениями величественно господствуют, возвышаясь, церкви. Дома великолепной архитектуры. Внутри, однако, огромное несоответствие с внешним видом резко бросается в глаза.
О церквях. Здесь веруют все. И неверующих бойцов и командиров наших сразу безоговорочно называют коммунистами. Это тоже характеризует убогость мысли среднего поляка.
Сегодня спутницами мне к одному из сел оказались красивые полячки-девушки. Они жаловались на отсутствие парней в Польше. Тоже называли меня «паном», но были неприкосновенны. Я одну из них похлопал по плечу нежно, в ответ на ее замечание о мужчинах, и утешил мыслью об открытой для нее дороге в Россию — там де много мужчин. Она поспешила отойти в сторону, а на мои слова ответила, что и здесь мужчины для нее найдутся.
Попрощались пожатием руки. Так мы и не договорились, а славные девушки, хоть и полечки.
В городе Бела-Подлески разыскал банк. Но оказалось, что деньги выдают в нем только по особым документам.
— Где же можно будет получить деньги, наконец? — спросил я кассира.
— В СССР — ответил он, и я сразу почувствовал — как тоскливо, что я за рубежом. Сердце защемило от его слов.
Наши войска покорили уже три столицы Европейских государств, одну освободили целиком — Белград, одну наполовину — Варшаву, и возле одной — Будапешта — близко очень находятся. Наши части дерутся на территории Германии. Перед нами последний путь, на последнюю столицу — Берлин.
Сегодня впервые читал оперативную сводку за вчерашнее число о действиях наших войск на фронтах.
Село Грудск.
Хозяйка постелила постель, и толкнув меня за руку, предложила:
— «Товарищ спать хоче?!» Ее мальчик заметил:
— «Товарищ еще пише», а маленькая дочь бормочет себе под нос «пан-товарис, пан-товарис». Очень любопытно. Здесь иначе ведь не называют, чем пан, и вдруг им приходится ломать язык на какое-то «товарищ». Мне, например, трудно называть поляков «панами», ведь на самом деле все они простые трудящиеся.
— Пан шиско пише, бо умее писать.
Хозяева дома, где я остановился — настоящие трудящиеся-бедняки. Это действительно люди добрые и приветливые. Если бы такие были все в Польше, то лучшего не нужно было и желать.
Бедняки. Даже хлеба утром у них не было, а продуктов едва-едва хватает. С топливом тоже у них трудно — покупать не на что. Тем не менее они последним со мной делились, и я на них не могу обижаться.
